– Это та царственная фифа, с которой вы вечно цапались как кошка с собакой? У неё ещё была какая-то лошадиная фамилия…
Земнов поднял было руку для карающего подзатыльника, но передумал. Он лишь грустно улыбнулся нашему знатоку древних языков и вернул украшение на стол. Денисыч тут же поспешил извиниться в своей привычной манере, то есть достал из сумки очередную амфору. Чаши также появились как по волшебству, ровно четыре.
– Зема, сотоварищи, братцы и сестрицы, если когда вас обидел, простите меня, дурака! Сегодня мы все вместе такое провернули, таких фриков уделали, я с вас горжусь, чес-с слово!
– Принято, – мы разобрали чаши с густым красным мускатом, откликаясь на тост бородатого полиглота, как на искренний крик души.
Кажется, я начинал привыкать к некоторому (иногда даже чрезмерному) количеству вина в день. Но меня ведь заранее предупреждали, это Крым, это Херсонес, а непьющий музейный работник всегда вызывает слишком большие подозрения: уж не сволочь ли он? Наверняка примерно так и говорил Антон Павлович Чехов, поскольку подобная мысль могла взбрести в голову великого писателя исключительно на крымском побережье…
Разошлись за полночь. Всё золото было решено сдать на сохранение могучему специалисту по мраморным скульптурам, меди и бронзе. Лучшего хранителя и придумать было невозможно: он же над ним всю ночь спать не будет, хотя при мне написал сообщение Феоктисту Эдуардовичу, оповестив его о том, что задание выполнено успешно. Шеф, конечно, не ответил – ночь, но поскольку просыпается он с первыми лучами, то наверняка заявится сразу, как прочтёт. Хоть в пять утра!
Я пофоткал на свой смартфон Светлану в скифском золоте, обещал переслать ей на почту или закинуть в «облако». Она мягко улыбнулась, сняла серьги и ожерелье, а потом сказала, что никаких связей по социальным сетям категорически не поддерживает.
Во-первых, ценит своё личное пространство, во-вторых, как натура увлекающаяся может увязнуть в спорах с форумными знатоками: «А вы в курсе, почему на греческих вазах у героев маленькая пипирка, а у варваров большая?»
Так вот уж она-то как раз отлично знает, что её тупо разводят на дебильный спор, потому что она женщина, а значит, априори ни в чём разбираться не может. Поэтому вечно страдала от невозможности доказать идиоту, что он идиот, даже если этот идиот категорически уверен в обратном. И в-третьих, не хочет, чтобы её нашли всякие знакомые, одноклассники или однокурсники…
– Бро, она боится, шта сама нач-н-нёт искать своих бывших мужик-ков… ик!
Что ж, мне пришлось пообещать непременно нарисовать одно из этих фото и подарить ей. Гребнева довольно щёлкнула болтливого сотрудника по носу, беззлобно обозвала его «завистником» и ушла к себе, качая бёдрами, словно греческая триера.
Герман, как и говорилось выше, собрал всё золото в обычное пластиковое ведро, пожелал нам спокойной ночи и отправился к себе. Денисыч предпочёл остаться у фонтана в гордом одиночестве, потому что меня уже тоже кренило набок. А вот когда я добрался до своей комнаты и лёг, то, резко провалившись в сон, почти в то же мгновенье вдруг поймал себя на том, что вроде бы и не сплю.
Ну как, то есть сплю, конечно, но сон мой настолько материален, что его можно было потрогать, вдохнуть, войти и выйти. Не знаю, как ещё объяснить понятнее, поэтому перейду к сути: в моей комнате, на моём табурете, направив на меня свет моей же настольной лампы, сидел странный человек.
Да, именно человек, и нет, именно что очень странный. Совершенно обнажённый и словно бы слитый из двух равноценных половин – мужской и женской. Разделение было слишком откровенным и шло от головы до ног. Мне доводилось встречать подобное в набросках учеников Леонардо эпохи Возрождения. Но чтобы увидеть воочию…
– Александр Грин, – без малейшего знака вопроса определил некто (потому что совершенно непонятно, как там его следовало бы называть), – тебе никак не стоит называть нас. Мы можем читать твои мысли, словно знаки звёзд на пересечениях Млечного Пути.
«Хм, если вы читаете мысли, то, наверное, мне лучше помолчать», – подумал я.
– Это разумно. Говорить будем мы, ты откроешь рот, когда мы потребуем ответа.
«Интересно, а вот Земнов, когда качается, он пьёт анаболики или подкалывается чем-нибудь?» – неожиданно для самого себя задумался я.
– Не отвлекайся, – напомнил гость уже почему-то женским голосом. – Итак, нам важно понять.
«Да нет, если бы он сидел на химии, то рельеф был бы проработан до мышечной ниточки. К тому же от вина он редко отказывается, хлеб ест килограммами, масло трескает, углеводы в виде фруктов и овощей, белок тоже без всякой системы, так что вряд ли».
– Остановись!
– С чего бы, – вслух ответил я. – Это мой сон, творю какую угодно хрень! Не нравится – могу вообще проснуться.
– Давай я сделаю ему больно, – предложил один голос другому. – Но если он закричит, то сюда сбегутся все.
– И что? Мы сейчас нематериальны, просто растворимся, и всё.
– А смысл тогда лезть к нему в подсознание?
– Ну да, ты права. Мы не можем уйти без ответов на вопросы. Эй, Александр Грин? Ты способен к конструктивному разговору?
«Надо будет смеха ради купить ему такие спортивные стринги, в каких выступают культуристы. А то он слишком серьёзно ко всему относится».
– Хорошо, мы даруем тебе право отвечать нам вслух, – торжественно сообщил(ла) он(она). – Скажи, ты веришь в богов?
– В бога? – поправил я. – Верю, умеренно. Родители крестили в детстве. А уже в университете мы проходили религиоведение как основу зарождения самых разных видов и жанров изобразительного искусства. По сути, искусство и вера происходят из одного корня в попытке осознания окружающего мира и самого места человека в нём.
– Получается, он дурак, – вновь заспорили голоса.
– Зато образованный.
– Но он ничего не видит в упор!
– Возможно, это защитная функция психики, позволяющая не сойти с ума. Потому что не с чего сходить.
– От дурака слышу, – обиделся я. – И дуры тоже.
– Всё, ему не жить.
– Сам вали отсюда, гермафродит пидерменствующий! Это мой сон, развели тут…
Наверное, мускатное вино всё ещё не до конца выветрилось из моей бедной головы, поскольку я недолго думая запустил ему(ей) чёрным маркером прямо в середину лица.
– Попал?
Да, я попал во всех смыслах. Фломастер удачно разрисовал женскую половину носа!
– Между прочим, эта краска очень плохо смывается.
Странный человек вскочил со стула и бросился на меня, но случайно задел шнур настольной лампы. Да чего там, он его выдернул с мясом, прямо с розеткой, из стены.
Сверкнула короткая зелёная молния, моя комната опустилась во мрак, а неожиданный и странный гость при виде электрического разряда мгновенно растворился в воздухе…
Кажется, на этом моменте я проснулся, потому что точно помню, как встал с кровати, поднял лампу, кое-как осторожно засунул розетку в стену. Потом подобрал свой верный чёрный маркер, так кстати оказавшийся под рукой.
Выглянул в окно: ночь была тиха и абсолютно лишена тайн. Разве что горбун Церберидзе неспешно прогуливался вдоль забора, словно охраняя покой всего музейного комплекса. Я зевнул и вновь завалился на кровать. Больше снов не было. А утром тот же сторож постучал в мою дверь – передать просьбу директора непременно быть у него до завтрака. Судя по ухмылке старика, разнос мне не грозит, шеф в хорошем настроении.
– А-а-а! Больно!
– И что?
– Я же спал!
– А почему ты спал с таким серьёзным видом?
– Потому что пытался вспомнить, кто вообще заказал нам этот частный музей.
– Ты его не знаешь.
– Но почему тогда его знаешь ты?
– У женщин могут быть свои тайны.
– А у мужчин свои способы узнать правду…
– А-а, как больно-о…
– Повторить?
– Да-а!
Старик Сосо проводил меня до кабинета директора. Мне хотелось спросить у него, что он делал ночью в саду. Если, конечно, мне и это не приснилось. Образ странного гостя из двух половин до сих пор производил жутковатое впечатление, не позволяя просто выкинуть его из головы. Но, как говорится, кошмарных снов не запретишь, так что мало ли…
