– А вы не догадываетесь? – адвокат буравила меня пристальным взглядом.
Глаза у неё были особенно красивые – тёмные, блестящие, в окружении густых ресниц. С такими даже тушь не нужна. Хотя, тут туши всё равно нет.
– Не догадываюсь, – призналась я ещё честнее. – А вы догадываетесь?
Она прищурилась, будто пыталась понять – дурачусь я или, правда, не понимаю.
– Если тело не возвращено семье в положенный срок, – снизошла она, наконец, до объяснений, – это может означать только одно – начинается расследование об убийстве.
– Об убийстве? – вот тут я насторожилась. – О каком убийстве?
– Ведь ваш муж утонул? – требовательно спросила Марина.
– Да… Все так говорят, – ответила я чистую правду.
Ведь все так говорили. А они-то знали о смерти Джианне куда больше, чем я.
– Хорошо, – не стала она спорить. – Но когда ваш муж приехал составлять завещание, он настаивал, чтобы в нём было отражено, что всё имущество достаётся вам в обход матери синьора Фиоре, его тёти, сёстёр и брата, а потом попросил зачитать завещание вам. Когда же вы вышли, синьор Фиоре сказал мне, что скоро приедет переписать его.
– Завещание? – уточнила я зачем-то.
– Именно, - кивнула Марина.
Я изобразила недоумение, пожав плечами и захлопав глазами, и снова ничуть не солгала. Я ведь не знала, что там было на уме у Джианне, и при чём там была Аполлинария. А вот адвоката в этой истории что-то очень сильно смущало.
– Знаете, госпожа Фиоре, – говорила красотка приятным баритоном, встряхивая гривой смоляных волос и ещё выше задирая аристократический носик, – это было очень, очень странно. У вас есть какое-то объяснение?
– Понимаете, Мариночка, всё так непросто… – промямлила я, понятия не имея, почему покойный господин Фиоре вдруг решил оставить своей жёнушке всё имущество, фактически, вышвырнув остальное семейство на улицу. – Мы с супругом очень любили друг друга… Это страшная и неожиданная потеря… А тут ещё апельсины гниют... Надеюсь, вы поймёте меня, как женщина женщину, и позволите немного прийти в себя…
Пока я выдавала эту чушь, пытаясь подобрать нужные итальянские слова, дама слушала меня всё внимательнее, наклоняясь ко мне всё ближе с высоты своего двухметрового роста, и как-то подозрительно хмурила брови и раздувала ноздри.
– Простите! – резко сказала она. – Это вы меня обозвали женщиной? Меня?! Я, к вашему сведению, мужчина! Вы слепая? Или помешанная? Я – мужчина!
– О-ой, простите… – тоненько произнесла я, очень «вовремя» заметив вполне себе кадык, выступавший над кружевным воротничком «Мариночки».
Но мои извинения были уже не нужны.
– Это оскорбление! – бушевала красотка, оказавшаяся красавцем. – Меня зовут Марин о Марини! У меня адвокатский кабинет в Сан-Годенцо! У меня свадьба через два месяца! Это неслыханно! – он возмущённо взмахнул рукой и, в довершение всех моих несчастий, наступил каблуком своего щёгольского сапога в коровью лепёшку.
Это стало последней каплей, и светило юриспруденции из Сан-Годенцо побледнел, побагровел, опять побледнел, и принялся шаркать ножкой, пытаясь хоть немного отчистить каблук.
– Снимите сапог, – предложила я после того, как некоторое время наблюдала за отчаянными попытками Марин о Марини избавиться от продукта жизнедеятельности деревенской коровы. – Я вам водички полью, а вы…
– Благодарю, но не надо! – заявил адвокат с оскорбительным высокомерием. – Жду оплаты до пятнадцатого числа следующего месяца. И надеюсь, что до этого срока у нас не будет повода для встречи.
Он подобрал полы своего роскошного одеяния и направился к карете.
Я почувствовала угрызения совести, хотя ни в чём не была виновата.
– Синьор Марини! – окликнула я, когда он уже поставил ногу на подножку, а слуга аккуратно поддерживал его под локоток. – Синьор Марини, – я догнала адвоката, и он соизволил посмотреть на меня с высоты своего баскетбольного роста. – Мне жаль, что поездка в наши края прошла не совсем так, как вы запланировали, – начала я дружелюбно, – но, смею заметить, коровки – они такие твари Божьи. Где им вздумается, там и… гуляют. Мне бы не хотелось, чтобы мы с вами расстались на такой ноте…
Адвокат не дал мне договорить.
– Поездка на ваши морковкины выселки , – сказал он ледяным тоном, – не может радовать ни одного нормального, просвещённого человека. Всего хорошего, синьора Фиоре. Ещё раз приношу вам свои соболезнования по поводу смерти мужа. Хотя… – тут он ехидно прищурился, – хотя на убитую горем вдову вы не похожи.
Он занырнул в карету и плюхнулся на сиденье, а я увидела, что внутри карета обтянута бархатом, и возле окошка есть даже столик с выемками для посуды. В одной из таких выемок стояла изящная фарфоровая чашечка – белая, без ручки, расписанная синими китайскими драконами, а в другой выемке – стеклянная вазочка с чем-то полупрозрачным и золотистым, похожим на желе.
Мне сразу припомнилась одна из экскурсий в Венецию, когда гид рассказывал, что фарфор появился в Италии именно в этом городе, что первую фарфоровую мануфактуру создала местная семья Вецци и сказочно на этом обогатилась. Потому что до этого времени фарфор в Европу привозили контрабандой из Китая, и стоила такая посуда на вес золота.
Учитывая, что у нас пятнадцатый век на дворе, эта чашечка тоже оценивалась золотом по весу.
И этот человек, у которого в карете контрабандный драгоценный фарфор, обобрал бедную вдову, забрав у неё последние десять флоринов! Да ещё нос перед клиентом задирает! Адвокат, называется!
Все мои дружелюбные намерения тут же испарились.
– Если вы что-то имеете против коров и честного труда, синьор, – сказала я тоже с холодком, и придержала дверь, которую слуга порывался закрыть, – то, может, вам лучше поискать чистеньких городских клиентов? Мы тут, на морковкиных выселках , тоже люди, если вы не заметили. Если я не проливаю слёзы напоказ, это не значит, что я не страдаю. А вам никто не давал права так со мной разговаривать. Тем более, за мои же деньги.
– Ты как смеешь… – с угрозой надвинулся на меня слуга, но адвокат остановил его, резко взмахнув рукой.
– Ценю ваши принципиальность и красноречие, синьора, – произнёс он сквозь зубы, подавшись вперёд и глядя мне прямо в лицо, – и охотно променял бы вас на более богатого и беспроблемного клиента, но у Марини тоже есть принципы. Если не заплатите в следующем месяце, я с вами с удовольствием распрощаюсь. Но пока выполняю условия нашего договора и буду работать на совесть. Даже за ваши жалкие десять флоринов.
Он ещё больше подался вперёд, но вовсе не для того, чтобы посмотреть мне в глаза.
Взялся за край дверцы и захлопнул её, а потом рявкнул кучеру:
– Поехали!
Кучер подхлестнул лошадей. Слуга, придерживая шапку, вскочил на запятки, и карета поехала по дороге, через деревенские ухабы, попадая с кочки в ямку.
Жалкие десять флоринов! Для кого как!..
– Городской петух! – в сердцах сказала я вслед адвокату, и получилось немного громче, чем хотелось.
– Я слышу! – тут же высунулся в окошко синьор Марини.
– Замечательно, что у вас такой острый слух! – крикнула я и помахала рукой, изобразив улыбку.
Ответом мне был взгляд, полный великолепного бешенства, а потом голова синьора Марини исчезла в недрах кареты, и лошади прибавили ходу.
– Вот и поговорили, – пробормотала я, зачем-то вытирая руки фартуком.
Из кареты снова высунулась чернокудрая адвокатская голова, и я прямо услышала, как его милость фыркает, оглядывая окрестности.
Морковкины выселки!.. И ведь слова-то какие обидные подобрал! Горожанин, итить его!
– Апо, – позвала меня Ветрувия, и я с трудом оторвалась от городского флера и вернулась к деревенской обыденности.
Втянув голову в плечи, моя подруга подходила осторожно, почти с опаской. Будто боялась, что сейчас я укушу её за шею, как вампир.
– Значит, теперь тут всё твоё? – уточнила Ветрувия.
– Получается, что так, – подтвердила я довольно кисло.
