Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел

— Кольца — на скорость. Пикирующий — три. Горизонтальный — одно. Который на тебя — ноль, просто держи.

— Понял.

— Ленты — когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.

— Понял.

— Кожухи…

— Дырявые.

— Дырявые. Лей и стреляй.

— Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?

— Я не белый.

— Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.

— Это пулемёту, — сказал Вятка.

— Ему тоже. Не пить — лицо.

Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.

Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.

Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.

— Федь.

— Ну.

— Это же четыре «максима».

— Четыре.

— А мы с одним ДП были.

— С одного.

Он помолчал.

— Это как с телеги на паровоз.

— Только паровоз дырявый.

— Ну.

Глава 4

Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.

— Это что?

— Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней — Лапшин, вот он.

— Она течёт.

— Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.

Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.

— Принято в неисправном состоянии. Наводчик — при установке. Остальные свободны. Пехота — там. — Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым — пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.

Лапшин слез с борта последним и стоял, пока Вятка снимал из кузова коробку, диски, ДП и ДТ на проволочных сошках.

— Ну, — выдавил он.

— Ну.

— Ты это… три кольца не забудь.

— Не забуду.

— И воду.

— И воду. Руку свою дай перемотать кому-нибудь. Кому-нибудь, кто не Вятка.

Вятка за спиной засопел. Лапшин посмотрел на него, на меня, на стволы над кузовом, развернулся и пошёл к дежурному — не оглядываясь и стараясь не шевелить перевязью.

— Хороший парень, — Вятка взвалил коробку.

— Хороший. Пошли туда, — я кивнул на пыль. — Где пыльно, там жизнь.

Шли через город. Могилёв не горел — ещё. Бабы копали поперёк улицы траншею, и было видно, на каком участке копали другие: мужики копают глубже, а бабы ровнее. Мимо прошло ополчение — человек двести, в кепках и шляпах, с винтовками на верёвках через плечо. Кожемяко смотрел им вслед и молчал так, что было слышно.

За городом, у поля, торчала дощечка на колу: «388 сп. Штаб».

— Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.

Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.

— А это?

— Личное оружие.

Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:

— К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.

Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил — он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.

— Ефрейтор?

— Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.

— Федя. — Он попробовал это, как воду. — Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.

— Первое и второе — правда.

Он отпил с образцовым покерфейсом.

— Лейтенант — к комбату, вон он орёт. Ефрейтор — в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.

— Какая?

— Бумажная.

Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.

— Твой — третий слева.

Третий слева был плох. Не сломан — сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.

— Люди, товарищ старшина?

— Людей нет. — Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. — Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали — лежит где лежит. Столяр был хороший — сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.

— Что за мелкий?

— У артиллеристов сидит. Под охраной.

— За что?

— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.

Он ушёл. Вятка поставил коробку.

— Чето мало нас,

— Ты да я.

— Как под Лидой.

— Как под Лидой. Пошли богатеть.

У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.

— Вы — который пулемётчик Федя?

— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?

— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.

— О как! А что умеешь?

— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».

— А руками?

— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».

Вятка засопел. Я — нет.

— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.

— Ну-ну, — фыркнул он.

Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.

Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.

Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.

— Кто старший?

Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.

— Твой, что ли?

— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?

— Ведро взял. Вон стоит.

Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.

— Надпись чья?

— А я знаю? Замазана же.

— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.

— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.

— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.

— Какая ещё бумага?

Я достал огрызок карандаша и листок.

— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.

Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.

— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.

— Есть брезент, — подал голос мелкий.

— Где?

— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.

Чует свободу.

— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.

Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.

Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.

— Ты кто?

— Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.

— У меня нет расчёта.

— Теперь есть. Звать как?

— Шилов. Васька. — Он покосился ещё раз. — А чего это я сразу подносчик?

— Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.