— Лизавета Николаевна, — вот ведь счастье, и имя матери вспомнила, — Федя уже наказан — и напугался, и поранился. Слава богу, ребенок жив-здоров, только слегка поцарапан. Давайте-ка займемся сейчас его лечением. Зеркало — это вещь, нам ребенок дороже, верно?
Я говорила уверенно и спокойно, так как едва ли не с первого взгляда поняла: хотя детская курточка порезана, а на лбу, руках и щеках кровь, ни одной глубокой или опасной раны мальчик не получил.
Лизавета Николаевна перестала бранить сынишку, зато осыпала меня извинениями, переводя вину на себя: как она недоглядела, как плохо воспитала сына, что он посмел отойти от матери не спросясь.
А я еле подавила печальный вздох. Пароходы, железная дорога, миксеры, операции под наркозом… Все это изобрести не так и трудно. Труднее изменить отношение к людям. Даже не к крепостным, не к дворовым Глашкам и Гришкам. Хотя бы к собственным детям. Чтобы думали не о том, какой урон нанес ребенок-гость богатой хозяйке, а о состоянии самого ребенка, если не психологическом, то хотя бы физическом.
Слышала я, как в недавние времена богатый вельможа позвал родню, и равную ему, и бедную. Взрослые обедали, дети гуляли в саду, и было им приказано ничего не трогать. Один мальчик нарвал букет, видимо маменьке. Дядя увидел и спокойно сказал: «Помнишь мой запрет? Сорвал цветы — так теперь их съешь». Кто-то из гостей предположил, что могут быть и ядовитые, но когда такие резоны влияли на самодуров? Несчастному ребенку пришлось съесть каждый цветок, хоть его и вытошнило, а потом он долго болел. И те, кто пересказывал эту мерзкую историю, хозяина одобряли: так и надо, раз обещал — не переменяй слово.
И как, кому такие нравы исправлять? Мне, кому еще. Лишний раз показать этим людям, что ребенок важнее зеркала.
Конечно, обо всем этом я думала на ходу. Федю Апраксина отвели в ближайшую гостиную. Лиза проявила самостоятельность — принесла короб с медикаментами. Следом потянулась толпа зрителей, включая прислугу и учеников моего училища, не присутствовавших на обеде. Среди них, кстати, мелькнул Степа — молочный брат Лизоньки. Последний год-два он был с дочкой если не в ссоре, то в неладах. Смешно — похоже, ревновал к другим мальчишкам, особенно к Павлуше. Потому-то даже сегодня демонстративно не стал отпрашиваться с занятий, хотя Лизонька его и приглашала.
Вот и сейчас посмотрел из-за дверей, убедился, что с Лизой все в порядке. И протолкался через толпу обратно.
Ладно, потом займусь этой детской психологией с дружбой и ревностью. Сейчас главное — Федя.
Я сразу поняла, что раздевать ребенка полностью не надо: брюки не порезаны, так что ноги в порядке. Но разоблачиться до пояса ему пришлось, несмотря на новую серию смущений-извинений маменьки, мол, так плохо, так не принято. Тут уж я на правах хозяйки повысила голос, чтобы донести не столько до Лизаветы Николаевны, сколько до зрителей, столпившихся в дверях: плохо — это когда в теле ребенка застрянет осколок, его обнаружат с запозданием и рана загноится.
— Ох, баловник бедненький, — заохала Павловна, не слишком вежливо растолкавшая благородных зевак и ставшая моей ассистенткой вместо дочери, которая деликатно отвернулась. Все же «санитары мы с Тамарой» — это XX век, эпоха модернизации, когда уже сложился институт сестер милосердия. Пока что не будем уж так смущать столичную элиту, ей хватило созерцания девчонки, что каталась на доске с двумя колесами. Кстати, следом, хвостиком, неслись только мальчишки — юные барышни к самокату приблизиться не решились.
Мысли неслись в голове ласточками, а мы с Павловной занимались делом. Извлекли несколько осколков из ранок, убедились, что ни один не остался. Для обработки я использовала и йод, и зеленку. В результате лицо Феди приобрело облик импрессионистского полотна. Из-за йода пациент слегка охал и ойкал, а Павловна ворчала:
— Больно, да? Не озоровал бы, да и не болело бы!
Я не возражала против такой причинно-следственной связи, но сказала Лизавете Николаевне:
— Пока ребенок не поправился, нельзя его наказывать. Даже ругать не надо, пока пятнышки не сойдут!
Маменька слегка напугалась, а я понадеялась, что своей хитростью избавила Федю от последующих неприятностей. Ведь, даже судя по шепоту зевак из-за двери, они больше обсуждали ценность уничтоженного зеркала, чем травмы юного самокатчика.
Увидев, что первая помощь оказана успешно, Павловна обратилась к зрителям:
— А вы чего рты раззявили? Кто посуду убирать будет, кто за домом смотреть⁈
Адресовалось это, конечно, слугам. Но и кое-кто из господ решил, что настала пора вернуться в гостиную.
Оставался еще один важный вопрос. Увы, прояснить его я не смогла. Сквозь поредевшую толпу пробилась кухарка Маша.
— Вот горе-то, — быстро произнесла она, поглядев на зелено-коричневого Феденьку, и быстро сказала: — Эмма Марковна, беда случилась! Простите за недогляд!
— Что еще стряслось, милая? — вздохнула я и шагнула в сторону. Что за еще одна беда посетила мой дом? Кто-то из прислуги облился кипящим маслом, порезался ножом?
— Вы, Эмма Марковна, повелели щеколад из синего шкапа вынуть, который в брусочки завернут, а я смотрю — в ларе восьми свертков недостает, — тихо произнесла Маша, едва мы отошли от Феди и маменьки.
Я выдохнула и в ускоренном режиме произнесла привычную уже за десять лет благодарственную молитву. Хоть тут все живы и целы.
— Маша, шоколад, должно быть, взяла Глафира. Почему не обратилась, когда гости уйдут?
— Эмма Марковна, — потупила очи Маша, — вы же сами всегда говорите: если горе-беда, надо немедля сообщать.
Сказала не то чтобы с укором, но с явной печалью: вы же правило установили, я ему последовала, и вот…
— Благодарствую, милая, — произнесла я, — найдется шоколад. А теперь ступай.
После чего обернулась к Феденьке и маменьке, чтобы узнать наконец-то, что за дядя попросил ребенка скатиться на самокате. Но мамаша успела увести юного пациента, видимо опасаясь, что фаза моего милосердного помутнения закончится и я войду в привычный — привычный для нее — образ хозяйки, возмущенной утратой ценного предмета.
Шоколад, значит, пропал… да не простой, а тот, что был предназначен для особого дела. Вот уж не думала я когда-то, записавшись на мастер-класс для пенсионеров, что самодельные шоколадные конфеты так пригодятся мне в прошлом. А оно вон как вышло-то… Пока, правда, больших денег с этого чуда нет. Только потому, что производство в самом начале. Но ажиотаж в высшем свете Петербурга нарастает, словно снежный ком.
Все дело в том, что в XIX веке шоколад был еще далек от своей современной формы. Популярным был горький и крепкий напиток, изображенный на картине Лиотара, им наслаждались избранные. Но я знала секреты будущего: про технологии голландской обработки какао, которая делала шоколад более мягким и приятным на вкус, про швейцарский метод конширования, придающий шоколаду тонкую текстуру и гладкость. Вспомнила же! Правда, без имен изобретателей, зато с примерными датами, о которых нам рассказывали на мастер-классе. Я собиралась намного опередить этих господ и снять шоколадные сливки.
Все просто на самом деле. Три столпа: обработка бобов щелочью, пресс для отжима какао-масла, сухое молоко. И вуаля. В этой истории не будет концерна «Нестле» и швейцарского шоколада. Будет Русский Шоколад. Единственный и неповторимый!
* * *
Инцидент с разбитым зеркалом и последующей медпомощью виновнику оказался финальным, хоть и незапланированным аттракционом этого дня. Гости понемногу собирались в дорогу. Петербург не Нижегородская губерния, оставаться на ночь не принято, да я и не раз достаточно вежливо давала понять, что такой опции в Новой Славянке не предусмотрено.
Конечно, кое-кто останется — умница-мальчишка, исключенный из кадетского корпуса, и сибирский чиновник. Парню — учиться, а к чему пристроить толкового, пусть и неуживчивого правдолюбца, пойму завтра.
Солнце за окном садилось, остатки светских разговоров напоминали кучки угольков в костре, прижатых друг к другу и рдеющих с еле заметными язычками пламени.
