Дёмин дал сигнал – условленный, три красных ракеты.
Третья рота начала отходить к броду.
Я стоял на берегу и смотрел. Видел, как они движутся – организованно, прикрывая друг друга, перекатами. Рябов умел организовать отход – это была его работа, и он делал её правильно.
Они входили в воду группами. Первые уже были на середине реки. Огонь за ними не стихал – немцы выходили к берегу.
Рябов шёл последним.
Я видел его – он стоял у кромки воды, пропускал своих людей. Смотрел за тем, чтобы все вошли. Это была его привычка – последним. Так же, как он был последним при любой переправе, любом отходе. Всегда последним.
Когда предпоследний боец вошёл в воду, Рябов шагнул следом.
Выстрел я услышал – один, чёткий, на фоне общего шума. Это был хороший выстрел – не случайный осколок, не рикошет. Пуля.
Рябов не упал сразу. Сделал ещё шаг, вошёл в воду по колено. Потом осел – медленно, как оседают люди, которые теряют управление телом постепенно.
Я был в воде раньше, чем успел подумать.
Добежал до него – точнее, добрался, течение мешало. Он полулежал у кромки воды, голова на берегу, ноги в реке. Рот открыт, дышит – неровно, с усилием. Глаза открыты, смотрят на меня.
– Рябов.
– Да, – сказал он. Тихо, но отчётливо.
– Держись. Сейчас вытащим.
– Не надо торопиться, – сказал он. Голос был спокойный. Не из последних сил – просто спокойный.
Огурцов оказался рядом – когда он успел войти в воду, я не заметил. Дёмин тоже – с другой стороны. Мы держали Рябова, не давали сползти в реку.
Я смотрел на рану. Грудь, правая сторона. Кровь шла быстро – слишком быстро. Это было не то, что можно было остановить перевязкой у воды.
Рябов смотрел на небо. Потом перевёл взгляд на меня.
– Ларин.
– Здесь.
– Справишься.
– Справлюсь, – сказал я.
– Нет, – сказал он. – Я не спрашиваю. Говорю. Справишься.
Я молчал.
– Ты всегда знал больше нас всех, – сказал он. Медленно, с паузами между словами – не потому что терял сознание, а потому что говорил точно, не торопясь. – Я не знал откуда. Теперь неважно. Важно – что знал и использовал правильно.
– Рябов.
– Дай сказать.
Я замолчал.
– Дёмин готов, – сказал он. – Огурцов рядом. Петров вырос. – Пауза. – Хорошие люди. Держи их.
– Держу.
– Хорошо.
Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
– Ларин.
– Да.
– Хочу тихо, – сказал он. Тихо, почти неслышно. – Интересно, каково это.
Я не ответил. Не было что отвечать.
Он дышал ещё минуты две. Потом перестал.
Я стоял и держал его – даже когда стало понятно, что держать уже незачем. Просто держал. Огурцов стоял с другой стороны и тоже держал. Дёмин отошёл на шаг – дал нам место.
Стрельба за рекой затихала. Немцы не переправлялись – либо не хотели, либо не успели организоваться.
Я отпустил Рябова. Встал.
Огурцов стоял рядом. Смотрел на Рябова – долго, молча. Потом поднял взгляд на меня.
– Хороший был, – сказал он.
– Лучший, – сказал я.
Больше ничего не нужно было говорить. Огурцов это понял и промолчал.
Дёмин подошёл. Встал рядом – не говорил, просто был. Это тоже было правильно.
Мы вынесли Рябова на берег. Там уже собрались люди – кто‑то из третьей роты, Кулик, Тарасов. Стояли молча. Кулик снял шапку. Остальные тоже.
Я смотрел на них и думал: вот что такое батальон. Не структура в приказе, не список в ведомости – вот это. Люди, которые стоят без шапок у берегу реки и молчат. Они знали Рябова – кто месяц, кто год. Знали и теперь стояли.
Это было правильно.
Хоронили там же – у берега, под старой ивой. Земля была мягкая, речная. Дёмин работал молча, методично – он всё делал методично. Огурцов помогал.
Я стоял и смотрел.
Думал о том, что Рябов сказал «посмотрим» – и это было честно. Он смотрел. Увидел – то, что увидел. Вышел последним, как всегда. Получил пулю, которую не мог не получить, потому что последний всегда получает больше остальных.
Это была его работа. Он делал её правильно.
Я думал о том, что теперь нет человека, который смотрит на меня со стороны и видит направление. Капустин – далеко, где‑то на другом фронте. Зуев мёртв. Рябов мёртв. Серебров – в Москве, в Разведупре. Малинин – в штабе армии.
Из тех, кто рядом – Огурцов. Дёмин. Петров где‑то в соседнем подразделении.
Этого хватит. Должно хватить.
После похорон Огурцов нашёл меня у воды.
Я сидел на камне – смотрел на реку. Думал ни о чём конкретном. Просто сидел.
– Ларин, – сказал Огурцов.
– Да.
– Ты как?
Я думал секунду.
– Нормально, – сказал я.
– Правда?
– Нет, – сказал я. – Но так и должно быть.
Огурцов сел рядом. Молчал долго – минут десять. Это было хорошее молчание, нужное.
Потом сказал:
– Я думал о том, что ты сказал – про тех, кто в тетради. Что записываешь, чтобы не забыть.
– Да.
– Рябов там не будет.
– Не будет. Он не из взвода.
– Но он есть, – сказал Огурцов.
– Есть, – согласился я.
– Тогда запиши, – сказал он просто. – Не в тот список. Отдельно. Но запиши.
Я смотрел на него.
– Ты прав.
– Иногда бывает, – сказал он.
Мы сидели ещё немного. Потом я достал тетрадь. Открыл новую страницу – не там, где имена убитых из взвода. Отдельно, как Огурцов сказал.
Написал: «Рябов. Август 1942. Дон.»
И ниже: «Лучший из тех, кого я знал здесь.»
Закрыл тетрадь.
Огурцов смотрел на воду.
– Он хотел тихо, – сказал он.
– Хотел.
– Может, теперь есть.
– Может, – сказал я.
Мы помолчали ещё.
– Ларин, – сказал Огурцов.
– Да.
– Дальше что?
– Дальше – работа, – сказал я. – Как всегда.
– Как всегда, – повторил он. Кивнул. – Хорошо.
Он встал, ушёл.
Я сидел у реки ещё долго – один. Смотрел на воду. Думал о Рябове: о том, как он говорил, как командовал, как смеялся с Огурцовым из‑за картошки той зимой. О том, как сказал «носи правильно» и «как будто это не удивительно». О том, как говорил про тихо.
Думал и почти не чувствовал.
Это снова – то же, что после Зуева. Ничего не чувствовать. Или чувствовать так мало, что не отличить от ничего.
Я знал уже: это не жестокость. Это защита. Потом почувствуешь – Огурцов говорил это ещё в сорок первом, и был прав тогда. Наверное, прав и сейчас.
Потом почувствуешь. Когда будет можно.
Сейчас – нельзя. Сейчас есть батальон, есть люди, есть следующий день, который придёт утром и потребует решений.
Я встал. Убрал тетрадь в карман.
Пошёл к людям.
Батальон стоял – не лагерем, просто стоял у реки, ждал команды. Люди разбились на небольшие группы, разговаривали негромко. Некоторые сидели молча. Это было правильное состояние – не паника, не безразличие. Что‑то среднее, живое.
Дёмин подошёл первым.
– Товарищ капитан, – сказал он.
– Дёмин.
– Что дальше?
– Выдвигаемся через час, – сказал я. – Дай людям время. Час – достаточно.
– Понял.
Он не уходил.
– Что ещё? – спросил я.
– Ничего, – сказал он. – Просто хотел убедиться, что вы в порядке.
Это было неожиданно от Дёмина – он обычно не спрашивал про «в порядке». Это была территория Огурцова.
– В порядке, – сказал я.
– Хорошо, – сказал он. И ушёл.
Кулик доложил потери при переправе – трое убитых при отходе третьей роты, семеро раненых. Я записал имена. Теперь тридцать имён – двадцать семь прежних и трое новых с этой переправы. Плюс строчка про Рябова на отдельной странице.
Тридцать имён.
Я смотрел на список и думал о том, что Рябов был прав – каждый из этих людей был чьим‑то решением. Чаще – правильным. Иногда – неправильным. Всегда – чьим‑то.
Тарасов подошёл тихо – встал рядом, молчал. Потом спросил:
– Рябов говорил вам что‑нибудь? Перед?
– Говорил, – сказал я.
– Что?
– Что важно то, кем останешься после, – сказал я. – Не что сделал в бою. Кем вышел.
