— Или не избавиться, не пережив, — тихо закончил Ильдар. Дернулся, чтобы шагнуть ко мне, но мгновенно замер, заметив, как я тут же напряглась. — Что ж… выбора вы мне не оставили, — спустя короткую паузу, в течение которой он не отводил от меня взгляда, произнес он. Медленно выдохнул, подняв руку, коснулся пальцами фиксатора…
… протянул руку, помогая мне переступить через каменный порожек. Выйдя из-под арки, отпустил мою ладонь и отступил в сторону, давая возможность осмотреться, но паузу не удержал, произнеся несколько патетично:
— Медьярар! Город снов!
Не знаю, на какую реакцию рассчитывал он, но я… просто молчала, пытаясь впитать взглядом поле огоньков, раскинувшееся передо мной.
— Ну вот, — вроде как огорченно вздохнул Ильдар, — а я так старался…
— Что это? — прошептала я, «не услышав» его слова. И повторила: — Что? Это?
— Сны, — практически равнодушно произнес он и, взяв мою ладонь в свою, потянул за собой. — Есть сны, от которых хочется избавиться. Раз и навсегда. Они отравляют душу, они не дают идти вперед, вновь и вновь возвращая к страхам, потерям, испытанной боли.
— Я думала, что это работа психологов, — не сопротивляясь, следовала я за ним по узкой, только двоим и пройти, дорожке. — Или жрецов.
— Ты правильно думала, — не останавливаясь, отозвался он. — Но случаи бывают разные…
— Не слишком ли их здесь много… разных? — вырвав руку, замерла я, чувствуя, как в груди появляется странное ощущение. Мы… шли… не туда!
— До этой ночи я никогда не был в Медьяраре, — словно оправдываясь, произнес он, разворачиваясь ко мне. — Что?! — нахмурился, глядя на меня.
— Не знаю, — посмотрев на него растерянно, откликнулась я. — Чем они отличаются друг от друга?
— Снами, — довольно лукаво ответил он, но тут же вновь стал серьезным. — Чем темнее фонарик, тем больше горя было в том сне. В тех, что пылают красным — страсть. В синих — мудрость. В зеленых — жажда жизни. В желтых — сомнения или ревность.
— А в белых? — поинтересовалась я, остановившись взглядом на одном из таких, ярко сияющем в самом центре мрачноватой поляны из серых и черных стеклянных плошек, внутри которых трепетали огоньки.
— А это, — с какой-то торжественностью в голосе произнес он, встав рядом со мной, — мужество. Мужество взять на себя чужую боль.
— Взять на себя чужую боль? — переспросила я, повернувшись к нему. — Зачем?
Он, улыбнувшись, провел ладонью по моему лицу. Сдвинул назад край капюшона, позволив ему скользнуть по волосам, упав на спину.
— Когда я увидел тебя впервые, у тебя была короткая стрижка…
— И она мне нравилась, — заставляя себя не реагировать на его прикосновение, фыркнула я.
— А мне — нет, — словно поставил он точку. — Ты очень красивая!
— А ты великолепно умеешь уводить разговор в сторону, избегая вопросов, — парировала я. — Так что там с чужой болью?
Ильдар «обреченно» вздохнул, но все-таки ответил:
— Оставить сон — не значит, избавиться от него. Он перестанет приходить темными ночами, но продолжит жить в памяти, отдаваясь в душе страхом, который будет подстерегать в минуты слабости. — Он замолчал, вроде как посчитав, что мне и этого достаточно.
— Ильдар! — укоризненно приподняла я бровь и невольно посмотрела в ту сторону, куда меня «тянуло».
— Взять на себя чужой сон, — выражая свое недовольство интонациями, все-таки снизошел он до меня, — значит, пережить его самому. Пропустить через себя, испытать все, что испытал его бывший хозяин. Для принимающего эта боль — чужая, она заставит страдать, но шрам будет тонким и быстро рассосется, не оставив и следа.
— И какой в этом смысл? — не совсем поняла я пояснение. Этот мир был совершенно другим, частенько ставя меня в тупик перед иной логикой.
— В освобождении, — излишне резко произнес Ильдар. Резко для той ситуации, в которой мы находились. Словно… словно зная о том, что еще не произошло. — Но теперь уже навсегда.
Я вновь прошлась взглядом по раскинувшемуся вокруг меня… городу. Узкие улочки и тысячи… сотни тысяч постаментов, уставленных светящимися фонариками. Светлых было немало, но чтобы ярких, сияющих — единицы.
— А что нужно сделать…
— Нет! — жестко перебил он меня. — Нет, — повторил уже тише. И добавил, как если бы пытался извиниться за грубость: — Здесь требуется внутреннее родство. Или особый дар.
— Ильдар, — дождавшись, когда он закончит, посмотрела я на него, — а если я знаю, что должна…
Его взгляд на меня был испытывающим, вот только я душой не покривила. Я… действительно знала, только после его слов осознав, что значила появившаяся под сердцем тяжесть.
— Я не смогу тебя остановить, — наконец отозвался он. Отвернулся от меня, глядя куда-то вдаль. — Я сам привел тебя к этому выбору.
— Сам, — улыбнулась я.
И не важно, что не видел… И не важно, что мне было страшно…
— Но у меня будет условие, — порывисто развернулся он, положил руки мне на плечи. — Я разделю его с тобой. Ты и я…
— Но… — попыталась возразить я… растерянно. — Ты?!
— Тебя это удивляет? — «возмутился» Ильдар. Потом склонился, мазнув губами по виску, прошептал в самое ухо: — Иногда я сам себя не понимаю.
— Мое дурное влияние? — усмехнулась я.
— Разве я могу отказать своей кайри? — столь же шутливо отозвался он. — Так мы вместе?
Вариантов было немного… только один:
— Да!
… - Не надо! — истошно прохрипела я, когда жрец в с небесно-голубом плаще поднес раскаленный до красна кусок металла достаточно близко, чтобы ощутить сильный жар, исходящий от него. — Не надо… — захлебываясь слезами, завопила, надеясь на милосердие…
— Теперь ты — моя, тварь! — глумливо скривился он, продолжая удерживать тавро, которым метили принадлежащих Храму животных, рядом с моим телом. — Тебе не стоило жаловаться…
— Я… — продолжить, сказав, что заберу свою жалобу, откажусь от обвинений, я не успела, буквально застыв под взглядом вошедшего в кузницу мужчины.
— Неожиданное зрелище, — равнодушно произнес тот, глядя куда-то мимо нас со жрецом. Вот только я почему-то была уверена, что он видит все… его испуг, покрасневшую кожу на моем животе, кровавые полосы от бича на бедрах, груди, руках, которые не скрывали обрывки одежды. — Насколько я помню, этот вид наказаний был отменен одним из первых указов, который я подписал.
— Господин эклис… — уже придя в себя от неожиданного появления свидетеля, выпрямился жрец, — она…
— Займитесь им, — безразлично приказал эклис кому-то невидимому и, пройдя мимо жреца, словно того и не существовало, опустился передо мной на колени. — Сейчас ты уснешь, а когда проснешься, ничего этого уже не будет. — Он нежно провел ладонью по лицу, стирая слезы. — Ты согласна?
Боль и страх отступили, сдавшись перед его лаской. Тяжесть в груди растаяла, став странной негой, в которую хотелось рухнуть и… падать, падать, падать, чувствуя, как бьется его сердце.
Четко и уверенно…
— Согласна, — прошептала я, отдаваясь во власть его уверенности. — Согласна…
Похоже, уснуть я еще не успела, потому что услышала разговор, показавшийся мне странным:
— Передай акрекаторам имя: Каими Биру. Инцула Аркит. Храм Судьбы.
— Думаешь, там…
Эклис перебил, не дав договорить:
— Я не думаю, я — знаю. Это — преступление…
* * *
Утро принесло с собой двойственное ощущение. Или тройственное, это если быть совсем уж точной.
Первой была радость. Поляризацию на стекле я с вечера не сменила, так что местное солнце, которое самариняне называли Лаймэ, бесстыдно шалило в моей спальне, норовя пробраться под закрытые веки. Для маленького, но счастья, вполне достаточно.
