– Петя, это ты все устроил?
На голове невесты был заколот белый кружевной платок. Откуда только взяла? Фата, не фата, а что-то праздничное во всем этом точно было.
– Нет, Верочка, я к этому не имею никакого отношения, как-то оно само, – совершенно честно ответил я, любуясь рыжей.
Не прошло, наверное, и часа, а застолье уже собрали. Никого не волновали разномастные тарелки, котелки, чугунки и кастрюльки, выставленные на газеты. Людям хотелось праздника, и мы его им дали. Мне кажется, они бы с таким же восторгом отмечали чей-нибудь день рождения или еще что-то. Но мы им были благодарны – они так искренне за нас радовались.
Из присутствующих мы знали только Полянского. С ним мы просидели в комнатке, которую нам выделили, выглядывая время от времени в окно. Вера порывалась помочь, но местные женщины отогнали ее, заявив, что невесте про другое думать надо. Невесте осталось только прихорашиваться. Ей удалось взять с собой совсем немного вещей, так что за свадебным столом мы сидели в военной форме. Впрочем, почти все мужчины тоже в гимнастерках.
Первый тост произнес тот самый старшина, с подачи которого все и случилось. Звали его Степанычем, а на вопрос про имя он только отмахнулся.
– Вот сегодня нежданно-негаданно приключилась у нас свадьба, – начал он свою речь. – Петро и Вера – люди у нас новые, говорят, что завтра и уедут по службе, так что считайте, что нам повезло их первыми поздравить. Так давайте пожелаем им, чтобы они прожили долго и счастливо и никогда не забывали, что их семейная жизнь началась на житомирской земле. – Степаныч опрокинул стопку, подумал секунду и добавил: – Хреновую какую-то водку вы принесли, ребята. Горькую, аж зубы сводит. Горько же!
Все подхватили клич, сначала вразнобой, а потом все более слаженно принялись кричать: «Горько!» Ну а мы разве против? Конечно же, встали и поцеловались.
Ну, и понеслось. Все нас поздравляли, от всего сердца желали и дом, и деток побольше, и достатка, и счастья, и, конечно, победы в войне. Я стоял, как и положено жениху, слушал тосты и поздравления, улыбался, целовал молодую, а в голове все крутилась мысль: кто из вас, дорогие мои, доживет до победы? Сколько этих вот мужиков, крепких, рукастых, надежных, ляжет в землю на поле боя, умрут от ран в госпиталях? Сколько этих замечательных и симпатичных женщин погибнет от холода и голода в оккупации, на работах в Германии и по дороге в эвакуацию? А ведь ты, Петя, много чего знаешь, чтобы приблизить эту самую победу! Да, ты не расскажешь, как делать танки и самолеты, не можешь соорудить автомат или бомбу, зато умеешь взрывать. И хорошо ведь это делаешь. Так что ж ты ходишь и хреном груши околачиваешь? Болтаешься как говно в проруби, то туда, то сюда. Действовать надо, вдарить по немцам побольнее!
Наверное, Вера что-то заметила, потому что после очередного тоста сжала мою руку и предложила:
– Давай уже уходить. Ты не против? Нам там комнату выделили…
– Я? Только за.
Мы встали, поблагодарили всех, я попрощался с Полянским, и мы пошли в нашу комнату. Вера накинула крючок, закрывая дверь, а я поплотнее задвинул шторы – светомаскировку только ввели, зажег свечку.
– Боишься мимо кровати пролететь? – улыбнулась она.
– Это мне не страшно, – сказал я, – но кое-что мы все же еще не сделали.
– И что же? – полюбопытствовала моя жена, стягивая гимнастерку через голову. – Я теряюсь в догадках… – И она снова засмеялась, как тогда, когда мы впервые встретились.
– Вот что, – я полез в карман и достал кольца. – Надо поменяться, так вроде?
– Петечка! – только и смогла произнести Вера, не отрывая взгляда от тускло поблескивающих в свете свечи колец. – Никогда у меня такого не было! Какой же ты… – И она меня поцеловала. – Только придется спрятать, кто же на войне с кольцом ходит?
– Но сегодня прятать не обязательно, – сказал я. – Сейчас мы не на войне. Давай руку.
Вера протянула руку, и я надел ей на безымянный палец простое, без всяких прикрас, кольцо. Точно по размеру подошло, не подкачал ювелир, угадал.
Глава 16
Достояв очередь и закончив утренний туалет, я вернулся в комнату и надел форму. Вера опять задремала, на звуки моих сборов только пробормотала что-то невнятное. Надо было чем-то заняться. Удивляло то, что Буряков не пытался нас разбудить и не торопил с Киевом. Пошел его разыскивать. Да и на свадьбе вчера его не было. Это я только сейчас понял.
Особист, как оказалось, тоже спал беспробудным сном. Пришлось его расталкивать. Из приоткрытого окна был слышен топот сапог, рев машин – войска оставляли город. Житомир вот-вот должен оказаться в лапах фашистов.
– Извини, ночью мобилизовали разыскивать немецких наводчиков, – Буряков с трудом продрал глаза, сел в кровати. – Сигналят, суки, фонариками с крыш…
– Поймали кого?
– Да, парочку из местных. Притворились, что по-русски не говорят. Тут же их у стенки шлепнули. Под утро только вернулся, устал как собака…
– Мотоцикл-то вести сможешь?
– Смогу.
– Тогда давай выезжать, времени мало. Сам знаешь, по карте полтораста километров, а ехать целый день будем.
Собрались мы быстро. Пока я искал Бурякова, Вера собрала в кулак силу воли и упаковала наши немудреные пожитки. Как там писал Маршак?
Приехали в город Житомир.
Носильщик пятнадцатый номер
Везет на тележке багаж:
Диван, чемодан, саквояж…
Только у нас ни саквояжа, ни чемодана. У меня, да и у Веры тоже – сидор с парой смен белья и мыльно-рыльными принадлежностями. Позавтракали остатками вчерашнего пиршества, вышли на улицу, даже успели застать, как Павловский выводит свой истребительный батальон на улицу. Студенты, в большинстве одетые в гражданку, редко кто козырял мешковатой, необмятой формой, шли, сбиваясь со строевого шага, на запад.
– Вот, кидают на передовую, – майор пожал мне руку, кивнул Вере. – Немцы прорвались.
– Береги себя, командир! – я тяжело вздохнул. Знаем мы эти «затыкания»… Кинут с винтовками против танков.
Хмурый Павловский только махнул рукой и поспешил за уходящей колонной.
А тут еще и мотоцикл, будто чувствуя наше настроение, заводился очень долго. Фыркнет, обнадежив, и снова заглохнет. Буряков, как он сам признался, на этой машине мог только ездить, чинить не обучен. А водителя или механика во все нарастающей неразберихе вряд ли найдешь. Наконец, трехколесное чудо техники сдалось, но только после того, как мы его покатали трижды с горки. Так что еще с места не сдвинулись, а спина уже мокрая. Так и едем – сначала мотоцикл на нас, а потом мы на нем. Чтобы никому не было обидно.
Из Житомира мы кое-как выехали, а вот на киевской дороге опять уперлись в массу беженцев и военных, движущихся на восток. Понять в этом хаосе хоть что-то было невозможно. Если потеряешься в этой огромной толпе, растянувшейся змеей на многие километры, то нечего пытаться найти попутчиков.
Мы сразу свернули на обочину, чтобы вместе с такими же хитрецами попытаться объехать забитую людьми дорогу. То тут, то там валялись следы поспешного бегства в виде поломанных детских колясок, велосипедов и тележек, густо сдобренные разнообразным скарбом, брошенным тут же из-за невозможности тащить добро дальше. Да… Жизнь дороже любых тряпок.
Страшное дело такое бегство. Как-то мне рассказывал один дружок, который был свидетелем того, как половина населения Москвы в один совсем не прекрасный день октября сорок первого решила пойти на восток, потому что прошел слушок о том, что немцы уже вошли в столицу. Вот там были и мордобой, и стрельба, и растоптанные в давке люди, и сброшенные в речку грузовики с добром начальства. Не дай боже оказаться в такой мясорубке! Так что у нас тут тепличные условия, всего лишь Житомир решил пройтись пешочком до Киева.
Когда до Киева, по моим расчетам, оставалось меньше полусотни километров, Буряков начал откровенно засыпать. То в сторону вилял на ровном месте, а то и выпасть норовил, так что пару раз я его ловил, когда он начинал заваливаться набок. На выезде из деревни Любимовка я понял, что лучше уж лейтенанту поспать немного, а то он нас завезет куда-нибудь совсем не туда, куда собирались. Хорошо, если при этом руки-ноги останутся целы. Я похлопал его по плечу и показал на небольшой прудик, видневшийся примерно в полукилометре от дороги.
