"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Нестеренко Юрий Леонидович

Ясно, разумеется. Побег. Ночами, верхами, по слякоти и непогоде, второпях, обходя «чистые» места и людные постоялые дворы. Весьма и весьма затруднительное мероприятие для дамы средних лет.

— Я распорядился устроить леди сообразно ее положению и достоинству, — заметил сэр Эверард, в первый и последний раз вмешиваясь в разговор, как нельзя более кстати, давая Рэндаллу время развернуть мысль и облечь ее словами. — Вы присоединитесь к ней, как только соберетесь на покой.

— Я пришел предложить вам свое слово и свою верность, — сказал граф. — Больше у меня ничего нет. У меня не было другого выбора. Мы потеряли не только сына, но и доброе имя. Нас не приглашают ко двору. С нами не общаются. Поддерживать с нами отношения — нелояльно. Я не могу выдать замуж дочь достойно ее происхождения. Если мой сын мертв, я должен мстить за него. Если… — он нерешительно вскинул глаза, — жив, то я должен его поддержать. Я думал, — беспомощно сознался граф, — я узнаю… Погляжу и хотя бы в сердце своем буду знать правду.

— Но вы смотрите, — безжалостно проговорил Рэндалл, — и не видите правды. Оно может быть либо так, либо иначе, и все зависит от того, как вы сами решите для себя в своем сердце. Боюсь, я не оправдаю ваших сокровенных надежд. Я не могу вернуть вам сына.

До чего же у него ломкие пальцы!

— Тогда располагайте мной, — граф оглянулся, — нами как сюзерен.

Рэндалл стремительно встал, и Керваля тоже словно пружиной подбросило. Он не имел права сидеть при стоящем короле, облаченном в жар и свет, в точности так же, как его общепризнанный противник кутался в холод и мрак.

— Я не могу вернуть вам сына. — И огонь камина освещал его и освящал его слова. — Взамен его жизни я могу дать вам лишь королевское слово в том, что он стал мучеником, а не предателем. Я принимаю вашу семью и даю свои заверения в том, что мое покровительство распространяется на вас в той мере, в какой того заслуживает верность.

Он произнес лишь три фразы, достоинства которых, если честно, были сомнительны, но они стали тремя поленьями, на которых расцвело пламя. Румянец — вообще-то редкий гость на его щеках — прихлынул к ним, словно Рэндалл приблизил лицо к самому огню. Он, собственно, ощущал себя так, словно только что сам и выдохнул его. И он не переставал удивляться тому, до чего действенной была сила его слов. Словно он приносил дар и получал в ответ — стократно. Это было магией. Ради этого он пил кровь своего отца.

Девушка за креслом стояла недвижно-неслышно, да и вообще вся окрашенная душевной болью сцена не оставляла возможностей для ликования. У Керваля в глазах блестели слезы. На мгновение Рэндалл испытал одно из самых своих нелюбимых чувств, а именно — жалость, и пришел в дурное расположение духа. Он мучительно не хотел думать о Раисе которого убили бы, как он теперь понимал, в любом случае хотя бы за компанию или ради того, чтобы не ошибиться.

— Отдыхайте, — распорядился он. — Ваши невзгоды кончились, и кончилось время лжи. Но труды мои и тех, кто мне верен, еще впереди. А посему — отдыхайте.

Чувствовал он себя при этом так, словно в эту минуту начались его собственные невзгоды, конца которым определенно было не видать.

Отец и дочь покинули их, отправившись в покои для гостей, следуя за слугой, несущим канделябр. Рэндалл и сэр Эверард остались одни. Отыгранная на высоких чувствах и полная патетики сцена требовала отдохновения и вина для смягчения горла.

— Как вы это делаете? — вполголоса спросил сэр Эверард. — Вы вызываете в людях их лучшие чувства и с их помощью делаете с людьми все, что вам заблагорассудится. Ваш покойный отец… делал с людьми то же самое, но с помощью страха. Я знаю, я видел.

— Могу лишь сказать, что это тяжело дается, — устало оправдывался Рэндалл, и признаваться не желая, и молчать уже не в силах. — Ощущение такое, будто подставляешь под нож обнаженную грудь… причем добровольно. Таким образом, меня нельзя обвинить ни в неискренности, ни в лицедействе. Возможно, если бы я говорил с кем-то другим, я использовал бы другие слова и обошелся бы без этой высокопарной чуши. Он — отец Раиса. Люди будут ожидать, что ему каким-то образом открыта истина. Я не мог позволить сомневаться ему. Но результат был бы тем же. Я… — создаю действительность. Я рисую картину и вписываю в нее людей. И они уже не могут изменить в ней свое место. Я делаю с ними, что хочу.

— Каждый, кому вы скажете так хотя бы две фразы, умрет за вас с легким сердцем, — с легким оттенком неудовольствия сказал сэр Эверард, словно заподозрив, что и к самому нему однажды было применено то же искусство… или тот же дар, это уж как назвать. — Это — колдовство?

— Двенадцать лет назад, — ответил Рэндалл на незаданный вопрос, — я знать не знал, что это такое и как это будет, начинал с самого начала и, разумеется, ни в чем не был уверен. Но может быть, сэр Эверард, рисуя эту картину, словами или мыслью, я вписываю в нее себя точно так же, как и других. И я уже тоже не могу измениться по отношению к ним. В объединяющей нас… схеме?.. картине?.. мы все расставлены по местам и связаны правилом, которое я задал в момент, когда меня понесло. Я точно в той же степени жертва. Мой дар вспыхивает, когда вспыхиваю я сам. А все прочее — всего лишь искусство, проистекающее из наблюдательности и житейского опыта, и с этой точки зрения — вполне человеческое. Я пользуюсь тем и другим. Но дар я расточаю реже. Он накладывает обязательства. Он использует меня в той же мере, что я использую его.

— И как вы чувствуете себя при этом?

— Как нераскаянный грешник, всходящий на костер, — хмыкнул Рэндалл. — Во вдохновенном экстазе, сливающемся с болью. И что же, вы считаете, не напрасно?

— Керваль ваш, — пригубив, сменил тему сэр Эверард. — Со всеми потрохами, что бы он ни имел в виду, отдаваясь под вашу руку. Я полагаю, он искренен, и верю в его причины.

— Давайте теперь поразмыслим, — предложил Рэндалл, — почему ему позволили сюда приехать? Не стоит недооценивать службу безопасности противника.

— Вы же добрались, — возразил сэр Эверард, склонный видеть лучшее в людях.

— Я — да, но я не был обременен дамами. Вы представляете, на что способен подросток, одержимый идеей фикс? Умный человек не позволит провести себя дважды на одной и той же мякине. А Брогау умен. Никогда не поверю, что у него не было своего человека среди челяди Кервалей.

— Ручаюсь головой, Керваль искренен, — упрямо повторил сэр Эверард. — По крайней мере — сам. Этот бедняга из тех, кем пользуется кто попало. За счет таких существует политика.

— А что, милорд, вы тоже заметили?

— Вы имеете в виду девочку, сир?

— Что она делала здесь, при первой встрече, пока ее уважаемая мать парила в бане растрясенные дорогой кости? Только лишь соблюдала этикет?

— Н-да… девочка — уравнение…

— На месте Брогау я взял бы их на границе и повесил за измену. Почему он этого не сделал? Почему иметь их здесь, со всеми их причинами к недовольству и мести, ему выгоднее, чем при себе, под строгим надзором, а лучше того — под замком?

— М-м, — неопределенно выразился сэр Эверард. — Ей лет шестнадцать на вид. Хотя Кервали моложавы. Ваш исход из Констанцы состоялся двенадцать лет назад. А Райе, как вы говорите, вырос вместе с вами. Вряд ли она помнит старшего брата. Вряд ли он вообще что-то для нее значит. Как и вся наша возвышенная сцена возможного, но неудавшегося вос — соединения семьи. Почему она так заметно нервничала?

— У меня напрашивается версия, — спустя минуту продолжил он. — Дочь Керваля — брачного возраста. Если она окажется при вас, причем достаточно близко, поскольку от вас ожидается, что вы в любом случае обласкаете семью, настрадавшуюся в опале у узурпатора… то вы либо женигесь на ней…

Рэндалл возмущенно фыркнул.

— …либо нет. Во втором случае вы предоставляете общественности возможность утверждать, что она — ваша родная сестра.

— А если бы я сделал глупость и женился?

— Тогда, единожды женившись на ком попало, вы отрезаете себе дорогу к выбору более подходящей по рангу международной партии. Лишаете себя одной из самых верных возможностей упрочить свое международное положение.