– Твой организм решил иначе, – прервал я его, не имея ни малейшего желания копаться в событиях давно минувших дней.
– Прошло почти двести лет?.. Как такое возможно?
– Синтия – ведьма.
Он взглянул на меня, как на сумасшедшего.
– Ведьма?..
– Да. И меня она воскресила так же, как и тебя.
– Зачем?
– Зачем воскресила? Меня – потому что любила. Тебя?.. Откровенно, говоря, не знаю. Может быть потому, что ненавидела?
– За что ей меня ненавидеть?
– За то, что это по твоей милости она родилась на свет. За то, что всегда считала себя моральным уродом, не умеющим любить. За что, что была такой же, как ты.
Он смотрела на меня не мигая, поверхностно и часто дыша:
– Я умел любить.
– Да. И эта твоя любовь она как вирус – передалась всем нам. Ты любил нашу мать? Или тебе просто нравилось нарушать все существующие границы?
Выражение его лица сделалось застывшим и отстранённым. А потом он вдруг рассмеялся. Горько и жёстко.
Он смеялся и смеялся и делалось жутко от этого смеха. В нём не было веселья. В нём не было радости. Так могут смеяться только поверженные демоны. Или падшие ангелы.
Смех Ральфа оборвался резко. Почти так же неожиданно, как и начался.
Я прекрасно понимал его чувства. Я помнил, как полгода назад точно так же, как он, открыл глаза и оказался один в чужом мне мире. А все, кого я любил, остались в прошлом.
Мёртвом прошлом – мёртвые сами.
А потом, когда я постепенно начал свыкаться с тем, что случилось, в душе смиряясь с неизбежным, Синтия оказалась воскресшей. И я завис, распятый между моим прошлым и будущим и эта вечная половинчатость – моё бесконечное, нескончаемое настоящее.
Какая ирония, каждый раз как я пытаюсь поступить правильно (с моей точки зрения, разумеется) всё становится только запутанней. Я готов был умереть. Пусть даже в огне. Но вместо того, чтобы забрать наши прогнившие души в Ад, Бездна выплюнула ещё одного страдальца.
Мне хотелось как-то поддержать Ральфа, но в голову не приходило ничего, кроме мало значащих банальностей. «Всё не так страшно, как кажется?» Но это будет ложью. Бессмысленной в данном случае.
– Тебе не для чего оставаться здесь, – вздохнул он.
– Да. Я знаю, что тебе это не нужно.
Ральф поднял голову. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто вроде удивления, но оно тут же сменилось вялым безразличием.
– Оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Словно слугу отпускает. Но я ему не слуга. Я в своём доме. И буду делать то, что захочу.
Осталось только выяснить – а чего я, собственно, хочу-то?
– Что ты намерен делать дальше?
– Тебе-то какая разница? – презрительно скривился он.
– Любопытно.
– Ах, любопытно? – вздохнул он, едва уловимо пожимая плечами. – Что ж? Почему бы и не удовлетворить твоё любопытство? – его голос был тихим, почти невесомым, как летящая осенью паутина. – Я намерен вернуть себе то, что принадлежит мне по праву.
Ральф поднял на меня взгляд. Холодный, спокойный до надменности. Отрешённый до безразличия. И, как льдинка в алкогольном коктейле, плескалась лёгкая насмешка.
– Чем же тебе так не терпится завладеть, дорогой дядюшка? – приблизившись, я обхватил пальцами колонну, призванную поддерживать отсутствующий уже больше века балдахин.
Придерживаясь за это столбик, я крутанулся вокруг, приближаясь к нему, равнодушному и холодному, словно лунный луч.
В его взгляде читалось понимание и… всё та же раздражающая меня насмешка.
– То, что вы с сестрой у меня на пару украли, – в голосе его ровно звучали сталь и шёлк, от него в пространстве словно тонко звенели невидимые льдинки.
Глаза смотрят на тебя, но взгляд словно скользит мимо, как капли, стекающие по стеклу, не задерживаясь, оставляя призрачную дорожку, бесцветную и всё же различимую.
– Мы? Разве?
– А разве нет? Вы отняли у меня мою Смерть. И мне теперь придётся её вернуть.
Я покачал головой:
– Не стоит. Только хуже сделаешь.
Под его взглядом мне сделалось очень неуютно. Усмешка шла от него незримой волной, натянутая, точно звенящая от напряжения струна.
«Его присутствие заставляло мир сочиться болью и порочностью», – раздался в моей памяти голос дяди Винсента. – «Его красота связана с пустотой, бесконечной, как сама Вселенная. Этого нельзя описать словами. Это нужно увидеть, прожить, прочувствовать. Люцифер, чья ненависть направлена не на мир, а на самого себя».
Дядя был прав. Этого нельзя описать словами. Это нужно видеть.
Вроде, ничего особенно в этом Ральфе не было? Все мы, Элленджайты, красивы. И едва ли он красивее меня? А в Рэе – в том ярких красок куда больше.
Но что-то в Ральфе было такое… как от наваждения. Поневоле взгляд обращался в его сторону, а рука просилась прикоснуться, ощутить, что эта плоть – живая. И дело даже не в похоти – с ней легко совладать, отодвинув искушение или подчинившись ему.
Чувство, что он во мне вызывал, было наполнено тоски, щемящей жалости, восхищения и грусти.
Ральф был совершен. Как и его сын, которого я когда-то любил со всем пылом, на который был способен. Но в Ральфе-втором не было нарочитой жестокости, жившей в его сыне. И в его дочери – тоже, если на то пошло.
– Хуже? – покачал он головой. – Да куда уж хуже?! Я мечтал покончить с жизнью не за тем, чтобы, потеряв мать, обрести её сумасшедших детишек. – Ральф покачал головой и отвернулся, словно избегая моего взгляда. – Не смотри на меня так! – взмолился он.
А мне сделалось неловко:
– Так – это как?..
– Неважно, – глухо отозвался Ральф, тяжело дыша. – Просто не смотри. Я не могу видеть твоего лица. Я не хочу тебя видеть. Уходи.
– Да. Ты это уже говорил. Но вопрос в том, что если не я – тогда кто? Твоя сумасшедшая дочка?
– О, чтоб тебя!.. Да замолчишь ли ты?! Дочка?! С ума можно сойти!
Говоря это, Ральф, как подброшенный пружиной, заметался по комнате.
«Добро пожаловать в сумасшедший дом. Я так вообще готовлюсь жениться на своей пра-пра-правнучке. И что? Ничего. Я не чувствую к Катрин ни малейшей тени родственных чувств. А тебя воскресила твоя драгоценная дочка. Кого другого ты, пожалуй, мог бы в порыве чувств и прихлопнуть. Но – собственную дочь? Хотя, почему нет? Когда для тебя всё упирается лишь в слова, ты верить им не спешишь».
– Ты любил нашу мать?
Вот честно слово, я не собирался об этом спрашивать. Какая злая сила дёрнула меня за язык.
Ральф перестал вихрем кружить по комнате. Замер, разглядывая меня так же пристально, как я – его.
– Она действительно умерла? – глухим голосом, какой бывает у тех, кто говорит вопреки сильной боли, проговорил он. – На самом деле?
– Увы! Но – да.
Ральф подошёл к кровати, на которой я сидел и опустился рядом. От него удивительным образом веяло и холодом, и теплом – одновременно.
Я видел, как он силится задать следующий вопрос. И не решается.
– Как… как она умерла? Она была счастлива с… твоим отцом?
– Сложно сказать. Мать была не из тех, кто легко обнажает душу. Даже с детьми.
– Но вас ведь она любила?
– Меня – да. Синтию – нет.
Что-то дрогнуло в лице Ральфа, и он поспешил отвернуться.
– Вот как? Плод нашего преступного союза любви был не достоин её любви?
Мне показалось, или он кого-то цитировал?
– Что ж? Твоей сестре ещё повезло.
Перехватив мой удивлённый взгляд, Ральф добавил:
– Девочку Снежана хотя бы терпела, хоть и скрепя сердце. Мальчика бы она возненавидела. Так что Синтии повезло родиться моей дочерью, а не моим сыном.
Пришёл мой черёд усмехнуться:
– Ну, не знаю. Не уверен. Сын вряд ли расправился с ней так жестоко, как это сделала дочь.
Заметив, как Ральф застыл, как его лицо приняло неподвижное выражение, словно у идола, я тут же пожалел о том, что сорвалось с моих губ.
– Продолжай, – потребовал он.
Честное слово, я не собирался… но, видимо, часть своих способностей Синтия от отца и унаследовала.
