– Получается, Герман ни в чём не виноват, кроме вчерашней пьянки, – уныло резюмировал я, когда все успокоились, перекусили и были готовы к адекватному прояснению сложившейся ситуации. – Ладно, мы с вами тут сколько бы ни шумели, ничего не изменится. Нужно ждать, что скажет наше высокое начальство.
– Ну, мы тут тоже не самый подневольный народец…
– В смысле? – я обернулся в сторону Светланы, она откровенно подмигнула мне и продолжила:
– Всем нам известно, где живёт Геката. Почему бы не прокатиться туда и просто не спросить у неё, где струна?
Мы, трое мужчин, вежливо промолчали в стол.
– Ой, в принципе я могу съездить одна. Но вдруг кто-то готов составить мне компанию?
Я и Герман подняли правую руку.
– Ещё один кто-то, видимо, боится? Цыпа, цыпа, цыпа-а…
Денисыч махом опрокинул бокал, удовлетворённо крякнул и хлопнул ладонями себя по коленям:
– Подруга, я в деле! Ик, фсе…
– Отлично, мальчики! Через пять… десять… нет, через пятнадцать минут жду вас всех прямо тут, у фонтана. Форма одежды – любая. Вот только Герман без оружия! Никаких дубин, кастетов, стрел, мечей, травматов, цепей, газовых баллончиков, электрошокеров и всего такого прочего. Диня, выдай нам хотя бы час трезвости! О нет, о чём я говорю? Александр, я вас хочу… В смысле вы – как хотите, вам можно всё, даже меня… О боги, что я несу вслух?! Сосо вызовет для нас машину. Вопросы?
– Всего один, дорогуша, – неожиданно раздалось сзади. В проходе стоял шеф, хотя время уже шло к обеду. – Гребнева, с каких это пор вы решили, что можете командовать моими сотрудниками?
– Не нравится? Пожалуйста, я пишу заявление и…
– И я охотно уволю вас по «собственному желанию», – повысив голос, обрезал Феоктист Эдуардович. – Никакой самодеятельности во вверенном мне учреждении! Каждый работает по своей специальности, никто не лезет, куда его не просят. Вам нечем заняться? У Земнова до сих пор не готов отчёт по золотому коню царя Митридата! Денисыч никак не сдаст дословный перевод всех записей на стенах и алтаре в пещере тавров! У нашей уважаемой Светланы Сергеевны уже в сентябре по плану экспозиция греческих ваз позднеэллинского периода, а монография по выставке до сих пор не у меня на столе! Грин, вы… А вы не показывали мне свои рисунки уже вторую неделю! Либо вы не рисуете, что неправда. Либо намеренно скрываете от руководства своё творчество, что вообще недопустимо…
Громко фыркнув, наша специалистка по росписи чёрным и красным метнулась к себе в комнату, едва не сбив директора по пути. Почему-то нам всем было ясно, что никуда она не уволится и никакое заявление не напишет. Герман, покорно склонив голову, молча отправился к себе. Пьяненький полиглот, достав из той же сумки с амфорами школьную тетрадку в клетку и химический карандаш, быстро начал что-то строчить прямо на общем обеденном столе.
Мне ничего не оставалось, кроме как протянуть шефу свой смартфон. Галерея была открыта, все рисунки в ней, можно листать, ничего тайного там нет.
– Перешлёте потом на почту, – сдвинув брови, отмахнулся он, – а сейчас пройдёмте в мой кабинет. Разговор будет конфиденциальным.
Он развернулся и пошёл первым, даже не оглядываясь, чтобы удостовериться, иду ли я следом. И да, разумеется, мне пришлось идти. Мы молчали всю дорогу, благо она была короткой, так что в мою голову не успели закрасться мысли о паническом бегстве. Хотя таким раздражённым на моей памяти директор был впервые.
То есть он всегда руководил нами «мягкой силой», но, оказывается, это отнюдь не было показателем бесхребетности и слабости. Бунт всех: типа раз вы так, мы увольняемся всем коллективом и ищите других дураков, сдох на корню, даже не зародившись. Все сотрудники ЧВК как бы ни выкобенивались, но дорожили своим местом. Музей был для нас общим домом.
Конечно, каждый из нас имел от взвода до полка своих тараканов в голове, но тут, как говорила моя покойная бабушка, «в каждой избушке свои погремушки». Однако все четверо или трое, двое, даже один в поле воин, потому что музейщики – это свой мир, своя каста, своя религия, а вот лиши нас всего этого, мы просто сопьёмся и умрём. Но и умрём ведь, как брошенный пёс, на пороге своего единственного дома «Херсонеса»…
– Садитесь, Грин, – Феоктист Эдуардович по-ленински указал ладонью на свободный стул. – Я хочу провести с вами небольшой ликбез. Итак, запоминайте или запишите: НИКОГДА не вестись на призывы ЛЮБОГО сотрудника нашего музейного комплекса. Да, каждый из них – личность. Да, я дорожу всеми ими вкупе так же, как и каждой единицей в отдельности. НО! Исходя из моего опыта работы, можно сделать некоторые выводы: Гребнева – нимфоманка и истеричка, Земнов – трудоголик и интроверт, Денисыч – холерик с прогрессирующей алкогольной зависимостью.
Я нервно сглотнул, потому что каждое слово било в цель.
– Теперь вы понимаете, с кем мне приходится работать?
Я неуверенно кивнул.
– Ну а поскольку единственный вменяемый ЧЕЛОВЕК здесь вы, то мне приходится каждый раз удерживать вас от опрометчивых поступков.
Мне показалось, что он намеренно выделил это слово. Как говорится, «человек – это звучит гордо». Остальные – просто сотрудники, а вот я – человек!
– В общем, я прошу вас быть несколько осмотрительнее и не так легко поддаваться на все затеи наших маргиналов. К коим, кстати, я отношу и свою милую сестрицу. Периодами её накрывает точно так же, как и всех нас. Просто ничего не принимайте на веру! Спрашивайте, уточняйте, требуйте деталей, договорились?
– Вы сказали «как и всех нас», то есть и вас тоже?
– А чем я хуже остальных?
Как водится, на этой оптимистичной ноте все задушевные разговоры и были традиционно закончены. Я покинул кабинет шефа, когда Феоктист Эдуардович потянулся за второй бутылкой красной Агоры. Всё-таки при широком вкусовом разнообразии он отдавал предпочтение именно этим винам завода Фотисаль. Мне было нетрудно это проверить по интернету. Я даже на минуточку подумал, а не спонсирует ли завод наш музей? Но нет, эта винная любовь была искренней, от души и, кажется, абсолютно не взаимной…
По выходу мне вдруг стукнуло в висок, что мы так и не поговорили с ним о реальном участии госпожи Аванесян в возможной краже золотой струны. А ведь по факту именно с этого всё и началось: угнетённость Германа, призыв Гребневой, подначки Денисыча и прочее, прочее, прочее. Увы…
В том смысле, что, когда меня накрывают мысли о неразрешённых вопросах, я ухожу слишком глубоко в себя, чтобы реально смотреть по сторонам. Прямо как сейчас. Вот и куда я забрёл, спросите вы меня? В непонятный коридор, в левые тоннели, где прямо на полу сидел полуголый старик с опущенным взглядом, завёрнутый в простыню и перебирающий куриные перья…
– Извините, я, видимо, попал не туда.
– Куда же ты стремился, сын мой? Я ждал тебя, Икар… Ждал долгими, бессонными ночами и днями, что без радости встречал, на солнечный восход взирая безучастно. Что солнце мне, коль сын мой не со мной? Какая радость в вечности светила, когда родная кровь, мой мальчик, мой Икар, ушёл туда, откуда нет возврата…
Я сразу понял, что пенсионер опасно перечитал мифы Древней Греции. Возможно, это был какой-нибудь учёный или профессор, он явно производил впечатление весьма образованного человека, но совершенно раздавленного жизнью. У нас в Екатеринбурге преподавал некий учитель рисования, потерявший в автомобильной аварии жену. Так вот, у него был точно такой же затравленный взгляд, словно он ищет её везде, а кто-то целенаправленно прячет от него любимую женщину в сейфе…
– Простите, я не он. Я не Икар, хоть имя сына вашего известно повсеместно, – мне пришлось также перейти на гекзаметр, медленно отступая.
– Но как же так? Ведь я же слышу голос, шаги, дыхание, и ты не можешь лгать. Скажи отцу в лицо, скажи ещё и снова, ты не Икар? – он поднял на меня невидящие глаза.
Они были совершенно белые. Старик ослеп от слёз. У меня перехватило горло, но я как-то нашёл в себе силы ответить:
