Сюда-то я и привел девушку для вечерней прогулки.
– Ты уже была здесь? – спросил я, когда с оживленной столичной набережной мы нырнули на неширокую улочку, мощенную брусчаткой.
– Честно говоря, ни разу, – призналась Василиса. – Реконструкция прошла недавно, а в одиннадцатом классе было не до гулянок – готовилась к поступлению.
– Тогда я не прогадал.
Чем-то мне этот квартал напоминал Измайловский кремль из моего мира, только вместо одного большого строения здесь была масса маленьких. Туда-сюда сновали ряженые, развлекая публику, под ногами носилась верещавшая от восторга детвора, и Василиса как-то совершенно естественно шагала все ближе и ближе ко мне. Пока наконец не прильнула всем боком, обнимая двумя руками за локоть.
– Хочешь куда-нибудь? – спросил я.
Мы шли по мастеровой улочке, где за толстым стеклянным ограждением можно было подсмотреть, как раньше работали те или иные ремесленники.
– Пока нет, – отозвалась Корсакова, немного зависнув у секции, где девушка с толстой косой и в ярком сарафане ловко орудовала прялкой.
Но больше всего публику привлекала, конечно, кузница. Там и малышня пищала восторженнее, да и взрослые охотнее притормаживали, чтобы понаблюдать.
Мы с Василисой не стали исключением.
Меня еще немного озадачила конструкция кузницы за стеклом, но понаблюдав полминуты за культуристом, лихо бьющим молотом по раскаленной заготовке, я с удивлением понял, что это маг огня.
– Ого, – озвучила мои мысли Василиса. – Это ж как неудачно должна сложиться твоя карьера, что ты, имея в арсенале минимум пять стихий, будешь развлекать народ бутафорской ковкой?
– Ну, скажем, ковка тут не бутафорская, – я кивнул на соседнюю лавочку, где было не в пример меньше народа, зато торговали изделиями, вышедшими из-под руки кузнеца. – Но подумай о том, что не все хотят участвовать в бесконечных тараканьих карьерных бегах. Некоторые просто занимаются тем, что им нравится, и наслаждаются процессом. А некоторым и нет необходимости рвать жилы.
– А ты? – тут же среагировала девушка.
А я уже впрягся в бесконечный забег, хотелось сказать мне. Но делиться с Корсаковой перспективами накопления первичного капитала не стал. Из уст безродного сироты это звучало бы как неуместное бахвальство, а вопросец Василиса задала не просто так.
То был вопросец с подвохом! Как и всякая женщина, возможно даже неосознанно, она пыталась определить степень моей надежности. В переводе с женского языка на человеческий это звучало примерно так: «А прокормишь ли ты детей?».
– А я приложу все возможные усилия, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась, – спокойно произнес я.
Корсакова стрельнула хитрющими-хитрющими зелеными глазами, и мы от кузни перешли к торговой лавке.
Небольшой домик с окном, вынутым по случаю теплой погоды был заставлен результатами ручного труда. Полотенца с вышивкой, кожаные ремешки с хитрым плетением, тарелки-свистульки и прочее, что аниматоры изготавливают в течение рабочего дня.
– Розу? – спросил я, кивнув на кованый цветок.
Работа была тонкая, красивая, но девушка покачала головой:
– Я не люблю цветы, – призналась она.
– Вот как? – удивился я. – Почему же?
– Не знаю, – Василиса даже немного растерялась от вопроса. – Живые мне жалко. Искусственные – это для кладбища. А такие… – она посмотрела на вершину кузнечного ремесла в условиях, максимально приближенных к историческим. – А такие только собирают пыль.
Я посмеялся от этого удивительно практичного подхода.
– Что же тебе дарить? – спросил я с улыбкой.
Девушка смущенно вспыхнула. Началась игра в «Ой, да ничего мне не надо», и после короткой словесной схватки, в которой я торжественно пообещал не дразниться, эта милаха тихо ответила:
– Конфеты. – И закрыла лицо руками.
– Так ты у меня сладкоежка! – чуть шире улыбнулся я.
– Ты обещал! – донеслось до меня из-за прижатых к лицу ладошек.
– Все-все, молчу, – быстро согласился я, оглядывая улицу, на которой я видел что-то подходящее. И скомандовал: – скомандовал я.
После чего легонько развернул девушку за плечи и, накрыв для верности ее ладони своими, повел в направлении одной из лавочек.
Лавочка была, как не сложно догадаться, кондитерской. Тут были и орешки в меду, и калачи, и московские плюшки, и яблоки в карамели, и петушки. Купив Василисе леденец, а себе арахис в сахаре, ссыпанный в простой бумажный кулечек, я повел ее дальше.
Мы рассматривали домики, заходили в разные лавочки, общались между собой и с торговцами. Обсуждали музыку, книги, искусство – в общем, все то, что обычно узнают друг о друге люди на первых свиданиях.
И уже почти под самый конец, когда я хотел предложить Василисе вернуться в общежитие, она немного замедлила шаг, рассматривая нечто в одной из лавчонок.
– Что-то понравилось? – спросил я, пытаясь понять, что же привлекло ее внимание.
– Нет, ничего особенного, – мотнула головой Корсакова. – Просто игрушка из детства.
– Да? – живо заинтересовался я. – Какая именно?
Вообще, ожидалось, что мы говорим о какой-нибудь куколке или статуэтке. Или чем там играют в этом мире хорошие девочки из приличных семей? Но все оказалось до умиления банальным.
– Вон, – показала Василиса на смешную плюшевую собаку породы корги.
Игрушка оказалась призом в тире, и тут уж никак мимо пройти не получалось. Тир был старый, с потрепанными механическими мишенями, а еще деревянными подставками под дуло для женщин и детей, которым не хватало сил удерживать пневматическую винтовку на весу.
– Что нужно сделать, чтобы получить эту собаку? – спросил я разодетого в кафтан работника.
Тот был профессионалом своего дела, а потому быстро оценив причинно-следственную связь, выдал:
– Задуть все свечи с первого раза! – и показал на нижний ряд мишеней, где действительно стояла дюжина сейчас потушенных тонких свечей.
– Пойдем, – тихонько подергала меня за рукав Василиса, – это же просто развод на деньги.
– Ну, мы вроде бы никуда не торопимся? – улыбнулся я, накрыв ее пальцы своей ладонью. – Хочешь пострелять?
– Я не умею, – призналась Корсакова.
– Самое время научиться.
Купив патроны, я дал Василисе подержать в руках винтовку. Девушка покрутила тяжелое оружие в руках и озадаченно спросила:
– А как заряжать?
– Переламывай пополам, – подсказал я.
А потом минут пять наблюдал, как Василиса пытается переломить ружье. Да-а-а, мало ее гонял Разумовский, ой мало. Да и толку в том беге, когда руки вон какие слабые. Василиса явно ничего тяжелее мышки от компьютера в жизни не держала.
Подумав, что надо бы самому заняться физической подготовкой Корсаковой, я обнял девушку со спины и переломил винтовку.
– Ух ты! – обрадовалась она, как будто я из дула достал кролика.
И, само собой, тут уж я не смог отказать себе в удовольствии поучить девушку стрелять. Процесс был совершенно бесполезный, но такой приятный, что пришлось трижды оплачивать комплект пуль.
Василиса очаровательно сдувала челку с лица, закусывала губу, пока целилась, легко позволяла на пару секунд касаться себя, чтобы встать в более-менее приличную стойку. Так что процесс был невероятно приятным, и, судя по тому, каким азартом горели глаза Корсаковой, нравился он нам обоим.
– Все, больше не могу. Руки устали, – разочарованно выдохнула Василиса, так и не попав ни разу.
– У тебя почти получилось, – соврал я без зазрения совести. – Давай достреляю.
Оставшихся пуль хватило как раз на то, чтобы погасить почти догоревшие свечки к вящему неудовольствию кафтанного сотрудника.
– Неплохо, – кисло протянул он, оценивая мой результат.
– Ага, – согласился я, кладя винтовку на прилавок. – Вон ту собачку для девушки, пожалуйста, достаньте.
В общежитие мы возвращались на такси.
Ехали молча, Василиса вообще смотрела в окно, размышляя о чем-то своем и теребя одной рукой ухо плюшевой псине. Вторая же рука оказалась в моей ладони. Понятливый таксист включил медленную тягучую мелодию, и наши пальцы переплелись.
