Нет. Я не хочу, чтобы они видели подобный исход, если он случится.
Можно ли отложить запрос?
[Запрос может быть активирован в любое время]
[Код доступа сохранён в памяти Системы]
[Повторная идентификация не требуется]
Я мысленно смахнул окно. Буквы растворились, их как не бывало.
— Ты в порядке? Что-то ты резко задумчивым стал, — мать подалась вперёд.
— Да, всё нормально, — я убрал листок с кодом в карман. — Просто слишком много информации за один день.
— Ладно… — она явно не поверила. — Ты знаешь, для чего этот код?
Я помотал головой.
Это, конечно, была ложь. Но Система ясно дала понять ещё в самом начале: Громов заложил в неё условие конфиденциальности. Никому не рассказывать. Я сдержу это слово. Даже если это означает врать близким людям.
Паршивое чувство на самом деле. Но необходимое.
— Нет, — сказал я. — Скорее всего, это как-то связано с Печатью Пустоты.
— Вероятно, — мать задумалась. Она машинально взяла вилку и принялась водить ею по тарелке, рисуя невидимые узоры. — Но это же магическая составляющая, а код — цифровая. Странная комбинация. Даже несовместимая, я бы сказала.
Несовместимая, если бы не проводник в виде Системы.
— Да и вообще этот код мог значить что угодно. И за столько лет он мог утратить свою важность, — подал голос отец.
Мать посмотрела на него. Потом на меня. Кивнула, соглашаясь. Она видела несостыковку. Магия и цифры обычно не пересекаются.
Но Система в моей голове — это и есть главное исключение. Цифровая оболочка для магической сути. Гениальное решение, до которого за триста лет никто больше не додумался. А мне и вовсе велено молчать.
И сейчас двое учёных, видя очередную загадку от Громова, даже не больно-то хотели в ней разбираться. Создавалось такое впечатление, что они устали от количества этих загадок. И я их прекрасно понимал.
Только в моём случае от их решения зависела не только моя жизнь. Громов (или кто-то другой, кто создал её) вложил в Систему нечто большее. То, что должно помочь победить в этой войне.
Официант подошёл, забрал пустые тарелки и предложил нам десерт. Мать заказала тирамису, отец отказался, а я просто взял кофе с молоком.
— Кстати, — отец сменил тему. Видимо, почувствовал, что я тоже не хочу углубляться в загадку кода. А самое главное, что требовалось, родители сделали и передали его мне. — По поводу Печати Пустоты и стабилизации энергии хаоса. Думаю, мы близки к разгадке.
— Насколько близки? — чуть прищурился я.
А то знаю, что у учёных «мы близки» может означать ещё не одно десятилетие исследований.
— Благодаря образцам, которые ты предоставил, и всем сведениям, которых не было даже у нас — участников проекта — мы сейчас продвинулись существенно. Где-то наполовину, если судить по общему объёму задачи.
— А оставшаяся половина?
— Не могу точно сказать, сколько займёт, — помотал головой отец. — Может, три месяца, может, год. Но если всё получится — угроза обращения будет нейтрализована полностью. Мы это понимаем, поэтому сутками торчим в лаборатории. Сегодня вот выбрались, потому что…
Он запнулся. Мать положила свою ладонь на его руку.
— Потому что мы очень хотели пообщаться с тобой не только о работе, — закончила она за него. И печально усмехнулась: — Хотя в итоге всё к этому и свелось.
— Когда всё закончится, — сказал я, — у нас будет время поговорить о чём угодно. И сколько угодно.
Я улыбнулся. Сам удивился тому, насколько легко это далось. Родители ответили тем же.
Остаток вечера прошёл спокойно. Мы доели ужин, поговорили ещё немного. Ни о чём важном, что мне тоже понравилось.
Я слушал. Это было непривычно — видеть родителей не как учёных, не как участников проекта, не как людей, которые испортили мне детство. А просто как… людей. Со своими привычками, со своими маленькими историями, со своим неловким юмором.
Обычный вечер. И мне хотелось, чтобы он длился дольше. Но часы показывали десять, и пора было возвращаться.
Мать попросила счёт. Отец попытался заплатить, она не дала — короткая, почти комичная перепалка, в которой я не участвовал, но наблюдал с удивлением. Они что, всегда так? Или это тоже часть новой реальности?
В итоге заплатила мать. Отец пробурчал что-то про эмансипацию, она отмахнулась.
Я вышел из ресторана. Родители на своей машине. Мать обняла меня на прощание. Отец пожал руку.
Служебная машина стояла у входа. Дружинин сидел на переднем сиденье и листал что-то на планшете. Как обычно, я сел сзади.
Наш водитель тронулся. Поехали мы обратно в академию.
— Как прошло? — поинтересовался Дружинин, не поворачиваясь.
— На удивление хорошо, — улыбнулся я. — Мне даже начинает казаться, что я обрёл семью.
Дружинин промолчал. Но я заметил, как он еле заметно кивнул.
Захотелось сменить тему, поэтому я спросил:
— Андрей Валентинович, а как там Илья?
Дружинин закрыл планшет и откинулся на сиденье. Обычно он не любил обсуждать личное. Но тем не менее, на вопросы всегда отвечал.
— Прекрасно. Он в отряде моего старого друга, тот за ним присматривает. Пока даже обошлось без серьёзных травм. Военное положение сняли, но он всё равно упёрся — хочет продолжать. Типичный Дружинин, — куратор усмехнулся. — Яблоко от яблони, как говорится.
— Это хорошо. Значит, у парня и характер есть.
— Характера хоть отбавляй. Было бы столько же здравого смысла!
Я усмехнулся. Знакомая интонация. Обо мне тоже часто говорили в подобном ключе.
— Думаю устроить его в Академию Петра Великого, — продолжил Дружинин. — Подготовку он уже прошёл, хоть и не официально. Связи позволяют это решить. Лучшая академия страны — лучшие шансы выжить.
— А он сам-то хочет?
Дружинин потёр подбородок.
— Хочет учиться со своей наставницей, — признался он нехотя. — И она точно не подходит под критерии лучшей академии страны.
Помню, что он узнал: её отчислили ещё до выпуска. С таким делом в Академию Петра Великого даже влияние всего ФСМБ не поможет устроить.
— А что будет, если Илья будет учиться с ней в другой академии? Вы же можете это организовать?
— Могу, это куда проще. Но престиж уже не тот. Академия Петра Великого — это контакты, связи, уровень подготовки, который не даёт ни одна другая академия.
— Какая разница, если он будет счастлив? — я пожал плечами. — Практику всё равно организуете ему вы отдельно. Как надо. А контакты и связи он тоже получит через вас. Вы же подполковник ФСМБ, а не библиотекарь.
Дружинин повернулся ко мне и посмотрел с непривычным выражением. Как будто заново пересчитывал расклад. Взвешивал мои слова, прикидывал, есть ли в них логика, которую он сам не увидел.
— Хм. Логика в этом есть, — ответил он после небольшой паузы. — Но мне всё равно не нравится этот вариант. Я хочу максимально увеличить шансы своего сына выжить в этой войне с разломами. А это — Академия Петра Великого, а никакая другая. Там его научат выживать. А не просто колдовать.
— Вам виднее, — кивнул я.
Не моё дело давить. Я сказал, что думаю. Решение за ним.
Дружинин вернулся к планшету. Но я видел, что он не читает, а просто смотрит на экран, думая о чём-то своём. Разговор закончился, но что-то подсказывало мне, что он ещё подумает над моими словами.
За окном мелькали огни. Москва постепенно оживала. Витрины кафе светились, на улицах появились пешеходы. Ещё три дня назад здесь было пусто и мрачно, а сейчас люди снова начали выходить из домов, гуляли, смеялись.
Где-то играла музыка — кажется, из открытого окна. Кто-то выгуливал собаку. Пара целовалась на скамейке у фонаря.
Обычная жизнь, ради которой мы и воюем. Приятно за ней наблюдать.
У академии стояло множество автобусов. Штук десять, не меньше. Из них выгружались студенты — с сумками, рюкзаками, чемоданами. Один парень и вовсе тащил аквариум с рыбкой.
Эвакуированные возвращались. И это было, наверное, самое приятное зрелище за весь день.
