— Служу Великой Божегории! — гаркнул я, вытянувшись.
Безопасник, втянув голову в сутулые плечи от моего крика, отмахнулся вялой ладошкой — сгиньте с глаз моих! И устало снова откинулся на спинку стула, прикрыв измученные глаза. Да, это самое тяжёлое занятие изо всех — работать с простым народом, вникая во все его глупости и желания…
Мы вышли на свежий воздух, с наслаждением его вдохнув.
— Денёк сегодня был адский, — пожаловался Механикус. — Давай напьёмся в дупель, что ли? У меня есть хорошее вино. Кстати, ты не поверишь: у нас есть такие ушлые солдаты-прохиндеи, которые где-то ухитряются добывать вино бочками, а безопасники ничего об этом выяснить не могут. Вот такие водятся ловкачи.
— Что ты говоришь! — изумился я. — Только ради этого я готов надраться в доску. Но сейчас пока не могу: мне нужно своих обормотов из города вывести — нечего им там сейчас делать. Потом приду вечером — тогда да.
Я взобрался на Чалку и поторопился в город.
Как я и предполагал, наши фургоны стояли на том же месте. В центре города ещё шли бои, то и дело слышались отдалённыевзрывы, но его падение было делом времени.
— Кашевар кончается, — хмуро приветствовал меня Шмель. — Тебя ждёт — попрощаться хочет.
— ЧТО?!!
Я птичкой влетел внутрь фургона.
Кашевар лежал бледный, но уже пожелтевший, со следами приливающей к лицу смертной синевы.
— Вы, химики, мать вашу!!! Не могли человеку нормальную перевязку сделать, что ли?! У вас же самые лучшие мази, я знаю! Безрукие вы совсем, что ли?! Поубивать бы вас всех нахрен!!!
Философ вынул изо рта окурок:
— Обижаешь, Клёст. Бывают такие раны, когда и медики ничего сделать не могут. Ты сам знаешь. Не шуми, дай человеку умереть спокойно.
Кашевар, похоже, надышался той дряни, что смолил Философ: его губы тронула блаженная улыбка.
— Ты, слушай, не смей умирать, да! — я подсел к изголовью умирающего. — Ты ведь ещё не все рецепты собрал. Ты только скажи: я весь этот грёбаный город вверх дном переверну, но найду тебе самого лучшего тут повара, и всю душу из него выну, чтобы он тебе рассказал всё, что знает!
— Не надо, командир, — еле-еле прошептал Кашевар, улыбаясь. — Не нужны мне больше рецепты.
— Ты же обещал ещё Бимку с Бомом на работу взять! Не смей умирать — я приказываю!!!
— Меня зовут Боги… А они повыше тебя чином будут… Я хотел тебе сказать… что в моей жизни… ты относился ко мне лучше всех… Спасибо тебе… Я хотел попросить… передать мою зарплату моей семье…
— Да, обещаю…
— Спасибо…
И он умер. Один из сотен, которых я знал и которые погибали или пропадали бесследно.
Оказалось, что Бим и Бом тоже были ранены: Бим — в руку, возле плеча, а Бом слегка хромал, красуясь разрезанной штаниной и белевшей на ноге повязкой. Похоже, эти «близнецы» нарочно старались казаться похожими друг на друга во всём: если одного ранили, то и другой подставился. Или мы и правда попали в самое пекло.
Штырь со своей бандитской рожей и фривольной татуировкой на шее и раньше-то не походил на записного красавчика, а сейчас, когда его небритую щёку изуродовала жуткая рана от арбалетного болта, и вовсе стал похож на пугало, подходящее для того, чтобы устрашать маленьких детей.
То, что Шмель не получил ни царапины, хотя его щит получил три дырки от вражеских болтов, говорило о том, что ему доводилось выходить сухим из разных переделок. А оставшийся целым Деляга своей шкурой доказал, что ему благоволит нечистая сила. Последний человек из моего десятка, тоже из новичков, умудрился ляпнуть:
— Мы сегодня работали, как молочники: горшки по всем домам разносили. Только вместо молока раздавали «весёлый дым».
— Ох, лучше бы ты молчал в тряпочку! — в сердцах ответил я, огорчённый смертью Кашевара. — Вот тебе и кличка нашлась — «Молочник». А, если полная, то — «Весёлый молочник».
Этот дуралей счастливо улыбнулся. Тяжело у нас жить человеку, которому окружающие отказывают в праве зваться по кличке. А, когда она есть, — совсем другое дело!
Мы кое-как запрягли Чалку обрывками ремней и потопали прочь из города, помогая ей подталкиванием фургона сзади.
А вечером все напились. Я — в компании Механикуса.
Армия имеет законное право на разграбление города в течение трёх дней после взятия. Хотя мы обязаны были караулить химиков неотлучно, но в такие дни приказы не работали, и я отпустил своих людей поискать себе что-нибудь хорошее, а сам уселся диктовать полковому писарю текст рапорта тому, «кому надо». Затем отпросился у сотника, которому строжайше запрещались любые отлучки, отнести намаракованную бумагу Плешивому.
Тот, злой, как алкаш с похмелья, дал мне дружеское благословение в дорогу:
— Надеюсь, тебе всё-таки оторвут голову!
— А я, вообще-то, иду за орденом, — поддразнил я его.
Плешивый сидел за столом, заваленный бумагами, а его писарь в углу увлечённо строчил что-то, не обращая на меня ни малейшего внимания. Небось, победную реляцию варганит, в которой указывает ведущую роль Службы безопасности…
Я поприветствовал хозяина палатки и протянул свою бумажку. Тот углубился в неторопливое чтение, то и дело недоверчиво похмыкивая. Наконец, отложил мой отчёт в стопку таких же помятых рапортов и побарабанил толстыми пальцами по столу:
— В целом, конечно, Ваши показания сходятся с теми, которые дал господин… э-э-э-э… Механикус, как вы его называете. Только уж больно всё у вас получается гладко: приземлился, побежал, прикрыли, добежали. Сказки какие-то.
— Ради хорошего конца этой сказки погибли 4 человека, господин старший советник!
— Да, конечно… погибли. Только господин Механикус не смог точно сказать, сколько именно людей помогали его спасению: 3, 4, 5 или сколько? Не мог даже сказать: погиб его напарник или нет? — если нет, то он мог попасть в плен, а это — угроза потери большого количества ГОСУДАРСТВЕННЫХ секретов… вы понимаете, что благонадёжность господина Механикуса из-за это — под большим вопросом? И благонадёжность того, кто ему помогал…
— Т. е., ордена мне не будет? — спросил я раздражённо, не совсем отошедший после ночной пьянки.
Плешивого изумила моя наглость:
— Молодой человек! Вы должны благодарить Богов, что к Вам пока больших претензий не имеется!
— Слава Пресветлому! — я благовейно вознёс глаза к потолку.
— Кстати: господин Механикус сегодня утром сам лично попросил перевести Вас в его распоряжение — для охраны. Так что сдавайте свой десяток и принимайте новый — там как раз одного десятника пришлось выгнать…
— Может, хотя бы премию подбросите? Дляобустройства на новой должности.
— Бухгалтерскими вопросами наша служба не занимается. Если ваше командование сочтёт возможным — то ради Бога, — сухо ответит Плешивый.
— Но Вы ведь могли бы замолвить своё словечко… все-таки — спасение авиатора!
— Во-о-о-о-о-н! Бога душу мать!.. — взбешенный Плешивый подскочил, трахнул по столу кулаком…
…, и я снова удивительным образом оказался снаружи шатра, совершенно не помня, как уходил. Волшебники, блин! И грошика ломаного у таких никак не вырвешь, как кость у голодной собаки.
— Пошли, Чалка! Ну их… не любят нас тут.
Она фыркнула.
Не успел я как следует подумать о том, чтонужно сделать для перехода на новое место, как из города вернулся Штырь. Да, очень рано. И, да, с редким трофеем…
Он вёл за руку девчушку лет шести, с белокурыми волосами и огромными голубыми глазами на круглом личике. Она явно жила в небедной семье: её розовое платьишко имело пышный подол, да и башмачки были добротными, — с массивными, надёжными медными пряжками. Пожалуй, если ей замереть неподвижно, то простодушный прохожий скажет, что это — кукла, очень богатая и редкая кукла.
Вот только это небесное создание оказалось перепачкано кровью, грязью, пылью и сажей так, что, как говорится, и мать родная не узнала бы. Божественные волосы спутались, а изорванное платье имело плачевный вид.
Собственно, одежда, причёска — это всё ерунда: любого можно отмыть, приодеть и причесать. Хуже всего было другое: ребёнок был напуган до глубокого шока и подавленно молчал, не в силах вымолвить ни слова, и только смотрел на мир огромными глазами, в которых отражался пережитый ужас, прижимаясь к бедру Штыря, сжимая своей ладошкой его лапу.
