"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Нестеренко Юрий Леонидович

— Эвон как! — вырвалось у Увы при виде трехэтажных каменных домов. — Что ж, так и ходют друг у дружки по головам?

— Это ты еще дворца королевского не видала, — хмыкнула Аранта. — Вот где теснота, хуже, чем в ночлежке. Но это все дешевые дома, построенные для сдачи внаем. Зимой в них холодно, хозяева экономят на угле, и чистые люди здесь не живут. У чистых людей дома в слободе. Одноэтажные.

Она замолчала, отстраненно и свысока оглядывая улицу. Жизнь кипела ключом. Ну, во-первых, в столицах она всегда интенсивнее, чем где бы то ни было. А во-вторых, недавняя война, повлекшая за собой, как водится, перемены в кадровом составе высшего дворянства, заставляла деятельную часть населения пошевеливаться. Те, кто догадался вовремя поддержать Рэндалла Баккара и возвысившиеся благодаря своей догадливости, теснились при дворе, напоминая о заслугах и испрашивая для себя милости. Преуспевшие в этом строили себе дома в столице, а более ловкие приобретали за бесценок недвижимость у тех, кто оказался внизу в результате поворота колеса фортуны. Строительство и продуктовая торговля переживали бум, привлекавший в город множество людей, намеренных так или иначе послужить к своей выгоде.

— Мертво тут, — вынесла неожиданное суждение Ува. — Не зелено. Болеют они тут, должно быть, часто.

Верно. Болеют. И ежели заболевают, то все разом. И здесь, на узких запруженных улицах никто не стесняется расплющенных пальцев, лиц, онемевших и скошенных набок дьявольской гримасой, слепых бельм, мокнущих язв. И то сказать, мастеровые люди по улицам не ходят. Они сидят дома и делают дело, гоняя жен в лавку через дорогу, коли им что-то понадобится. И улица запружена бездельными нищими, неустроенными приезжими, торговцами вразнос, среди которых с надменной миной пробираются слуги и кудрявые пажи, посланные господами по делам. Да вот еще коляска проследует по живому коридору, расчищенному кучером с помощью кнута. Аранта передернулась от внезапного омерзения. За каждой фигурой побирушки ей мерещился до боли знакомый механизм нищеты, призрак прошлого, которое следовало забыть любой ценой и как можно скорее.

— Рэндалл может с этим справиться, — сказала она.

— Кто это?

— Король, — поправилась Аранта, ухмыльнувшись про себя. Оговорилась невзначай. — Новый король. Победитель. Ты давай примечай, что не в порядке. Подбросим ему свежую идею. Глядишь, и загорится.

— Так говоришь, — с осуждением обронила Ува, — будто ты властью самой королеве равна.

Миг величайшего триумфа. Каждый из нас мечтает о нем и каждый в своем воображении рисует его по-своему. У Аранты были причины полагать, будто в своей жизни она достигала его неоднократно. Но сейчас внутри нее вдруг вспыхнул неестественно яркий, режущий свет. Почести, воздаваемые ей лордами королевства, опасливое почтение черни не шли с этим ощущением ни в какое сравнение. Ей казалось, она превращается в звезду.

— Ха! — пренебрежительно бросила она. — Больше!

Жизнь протекала не в пустом пространстве, хотя и несколько над привычным для нее уровнем обыденности. Разумеется, новый король не мог прийти на пустое место и начать с чистого листа. Оставался аппарат прежней власти, вдоль и поперек пронизанный старыми связями, и одной из первоочередных задач новой власти было выяснение, кто и в какой степени замаран старым режимом. В глазах Аранты это было грязное занятие, от которого сама она по возможности старалась держаться в стороне. Утомительная суть сих интриг по большей степени заключалась в том, чтобы продвинуть на хлебные и денежные посты тех, кому это было обещано, как правило, знакомых и родственников тех, кому Рэндалл Баккара был обязан короной. И если не находилось иных поводов, то преданность и исполнительность при старом режиме годились в качестве причины ничуть не хуже прочих. Члены комиссии, перелопачивающей чиновничий аппарат, ощутили себя значащими людьми, поскольку получали взятки с одной стороны и отмазку — с другой. И поле деятельности у них было знатное: ведь при воцарении Брогау многие и многие рвались получить назначения в его администрации. Как любые другие при любом другом короле. И многим это удалось. Теперь они, возможно, об этом жалели.

Рэндалл, разумеется, был в курсе. Анекдоты на тему мышиной возни были его любимым развлечением, в котором он мог блеснуть своим быстрым, холодным и злым остроумием. По отношению к прихвостням Брогау он не испытывал ни жалости, ни сочувствия. Как, впрочем, и по отношению к тем, кто их сменял. Как подозревала Аранта, основополагающей здесь была его ненависть к предателям. К тем, кто обменял его законное право на выгоды служения сильному королю. Сейчас он выиграл у их «сильного короля» его же оружием, утвердился на мечах правом силы и крови и поступал с ними так, как, по его мнению, они того заслуживали. Чужие взлеты и падения его не интересовали. К тому же справедливость была не тем камнем, на котором Грэхем-Каменщик построил мир.

Рэндалл не был добрым, но это открытие ее не оттолкнуло. Житейский опыт подсказывал, что люди и не бывают по своей натуре добры или злы. Действуя под давлением обстоятельств, они проявляют свои качества лишь в той степени, в какой обстоятельства их провоцируют. Рэндалл же мог выбирать. Он был достаточно могуществен, чтобы становиться злым или добрым сообразно с собственным желанием. Больше он ни от чего не зависел, и это очаровывало.

Однако, как выяснялось на практике, дело не ограничивалось всего лишь административной возней. Оно и всегда-то ею не ограничивается, навлекая за собой весь спектр человеческих трагедий, от семейных разладов до уголовщины самого чудовищного толка. Но в данном случае фигура нового короля, овеваемая магией сильнейшего личностного обаяния, способствовала развитию в низшем слое уродливых форм истерии. По мнению Аранты, еще можно было как-то мириться, когда Рэндаллу Баккара приписывали чудодейственные способности, даже такие, какими он на самом деле не обладал. Но с недавнего времени в трущобах объявились так называемые друзья короля, из деятелей той породы, кого Рэндалл едва ли удостоил бы дружбы. Наглая, до предела люмпенизированная кодла, состоящая в большинстве своем из опустившихся женщин, визгливыми голосами разъяснявших окружающим и друг другу преимущества правления нового короля, а также справедливость проводимой им новой политики. Среди множества возникавших на их счет версий слыхала она и такую, будто секретный приказ держит их на жалованье с одной лишь целью: изображать народ и создавать шумок. Аранте тем не менее казалось, что дело здесь не в секретных статьях казны. Пропитанная волшебством и чуящая волшебство за версту, она с детства ненавидела толпу, направляемую идеей. Паразитирующий организм, питающийся энергией власти, эманацией, исходящей от Рэндалла Блистательного, и привлеченный им помимо его собственной воли… Видит бог, это излучение могущества ощутил бы даже слепой, глухой и немой. Тем более — эта колония червей, копошащихся в отходах, не имея от того никаких видимых выгод, помимо морального удовлетворения от падения великих. Самой ей толпа не сулила ничего доброго. Стоглавая была единственным чудовищем, перед кем Аранта чувствовала себя беззащитной. И хотя при виде нее «друзья короля» угрюмо смолкали, поджимая хвосты, как подлые сучонки, она чувствовала на коже их недобрые жадные взгляды. Словно она каким-то образом стояла меж ними и их «другом» королем и почему-то мешала их «дружбе». Однажды, в миг озарения, когда у нее достало времени подумать о себе, Аранта сообразила, что они убьют ее, когда посмеют. Не сегодня. Но обязательно. У нее хватило также разума догадаться, что чистые господа, спорящие за право первыми поцеловать ей руку, испытывают к ней и к ее присутствию возле короля примерно те же чувства. Но те были проще. Им было что терять, кроме вшивой шкуры, и потому они тщательно прятали то животное в себе, что заставляло их желать ей гибели или падения, а ей доставляло неизъяснимое наслаждение вынуждать их давиться собственной досадой. Хотя только одна она, да еще, возможно, Рэндалл, понимали, по какому тоненькому волоску она ходит изо дня в день.