Так мы и жили какое-то время. Может быть два года, может – три, я уже точно не помня. Соперничество за любовь отца и разные природные склонности рознили нас с братом, отношения у нас с Винсентом были сложные и неровные. И всё же, по-своему, это были лучшие годы нашего существования.
– Потом случилось что-то грустное? – вздохнула я.
Хотя, если подумать, история и до этого особенным весельем не отличалась.
– В какой-то мере, – кивнул Ральф. – Отец то и дело ввязывался в различные авантюры: сомнительные любовные истории и интриги, дуэли и просто кабацкие драки. И в какой-то момент не поладил с кем-то из крупных хищных рыб. Его бросили за решётку, а на с братом – вышвырнули на улицу, где пришлось вспомнить старые навыки выживания. Это помогло продержаться на плаву, но нашей целью было вытащить его из тюремных застенок. А для того, чтобы справиться с этой задачей, смазливой физиономии и пробивной наглости мало – нужны были связи. Попытавшись найти богатых покровителей, способных ради нас пойти на такой подвиг и потерпев ожидаемое фиаско, мы поняли, что придётся отбросить гордость и обратиться за помощью в родовое гнездо.
Так мы и оказались на пороге Хрустального Дома, с протянутой рукой.
– И как вас приняли?
– Сносно. В нашем случае ДНК-тесны не нужны, чтобы доказать принадлежность к роду как таковому. А своих Элленджайты никогда не бросали. К тому же, она выгнула Виргинию, а её сына считали больше жертвой, чем злодеем и были в этом правы.
В общем, всё уладилось довольно быстро. Связи, деньги и именитая фамилия творят чудеса. Отца выпустили, не прошло и двух недель после того, как мы с братом вернулись, так сказать, в лоно семьи. Нечаянно отыскавшегося члена семьи приняли с распростёртыми объятиями, лишь слегка пожурив.
А мы с Винсентом могли осязаемо ощутить разницу между обычным достатком, в котором проживали раньше и неописуемой роскошью нашего нового дома. И всех тех благ, что несло с собой нашей новое положение.
Мы могли делать абсолютно всё, что пожелаем – границ и рамок не было. Люди здесь имели ровно ту стоимость, что за них платили. Прислуга была чем-то вроде теней, существующих для нашего удобства. Холостыне члены нашей фамилии по совместительству использовали горничных как свой гарем. Обычно девушки не возражали – молодые и красивые господа щедро одаривали избранниц подарками, повышением жалования и удовольствием. К тому же, как это часто водится у девушек, возможно, в сердце своём они вынашивали мечты не только об одной случайно ночи и вряд ли понимали, что были чем-то вроде правой руки, снимающей напряжения.
Тут были неважны их лица, характеры, личности – они были чем-то вроде резиновых кукол.
Отношения с теми, кто стоял на одной социальной лестнице, расценивались как увлекательное приключение. Причём – с риском. По законам тех времён, если благородная девушка беременела или хотя бы могла доказать факт утраты невинности, джентльмен обязан был жениться. Оскорбление честного имени каралось дуэлью.
– И чем рисковали Элленджайты? Средневековой пулей их точно в ад не отправить, – с презрением проговорила я.
– Верно. Нет чести в драке с тем, кто заранее тебя слабее. Интересен сильный противник. Наша жизнь походила на бесконечный поиск оригинальной, интересной, достойной жертвы. Соблазнение было чем-то вроде дуэли, а обладание позволяло пополнить коллекцию. И каждый раз, увлекаясь кем-то ты думаешь, что это может быть навсегда, что это позволит заполнить душевную пустоту, но чужое тепло прогорало, как в топке, жажда обладания теряла новизну и всё начиналось сначала.
Как в случае с любым пороком, чем дальше, тем выше градус, тем больше доза, тем выше риски. Найти кого-то, кто обладал высокими принципами, опутать сетью паутины из похоти, жажды власти и богатства, которые прилагались к нам, развратить, вовлекая в оргии, где стирались различия между мужским и женским, а игроки увеличивались согласно желаниям. Посмотреть утром, когда пламя прогорит на лоскуты того, что раньше считалось целомудренным и чистым, но редко, когда могло продержаться против нас хотя бы месяц.
– Так это была игра?
– Да, игра. Иногда заранее делались ставки, как на бегах. Иногда она велась в тени, вдали от любопытных глаз. Но это была всего лишь на всего игра.
– Ты понимаешь, что подобные признания не дают тебе бонусных очков? И что они отвратительны?
– Как и я сам? Конечно, понимаю, Сандра. Но раз уж я взялся исповедоваться, нужно быть честным.
– Надеюсь, тебя заставили заплатить за твоё легкомыслие?
– Конечно. Я до сих пор плачу. Во чтобы ты не играл, каким бы мастером себя не мнил, но всегда находится шестёрка, которая бьёт туза. Кто-то, кто играет лучше тебя.
Глава 16. Ральф
– Кристалл-холл, – вздохнул Ральф. – Хрустальный дом, сердце нашего рода. Легенда или суеверие гласило, что пока он стоит, род Элленджайтов не пресечётся, будет существовать в том или ином роде. Он прекрасен и поныне, с его совершенными пропорциями, линиями и полупрозрачной серебряной красотой. Как отблеск лунного луча, пойманного зеркалами, как лунная дорожка на волне – он не требует уточнений. Его прелесть сразу проникает в сердце, как мелодия флейты – высокая, тонкая, с ноткой грусти и некоторой доли высокомерия. Кристалл-холл словно слепок в нашей общей души, будто памятник всем тем, кто жил и умер в его стенах.
– Значит, в итоге, Элленджайты всё же смертны.
– Мне кажется, смертны все. И всё же при нашей жизни наша жизнь не пересекается со смертью.
– Хочешь развить теорию о том, что ни один человек по-настоящему не верит, что умрёт? Что все мы надеемся либо проснуться, либо перезагрузиться?
– Это не теория. Поверь тому, кто умер, девочка. Смерти нет – есть бесконечный переход сознания из одного состояния в другое. И наша новая жизнь напрямую зависит от того, кем или чем мы являемся на момент её наступления.
–Я в это не верю. Это же бред. Все рассуждения о том, что стены и двери на самом деле нет рассыпаются в тот самый момент, когда мы пытаемся пройти через неё и набиваем шишки себе на лоб.
– Для тебя я умер почти двести лет назад, а для себя – закрыл глаза в одном мире, чтобы тут же открыть их в другом. С Альбертом, насколько я понял, получилось то же самое: мы пытались сбежать от проблем, но они встали перед нами вновь, только в два или три раза увеличенные. Поверь тому, кому удалось совершить самоубийство – это не выход.
– Я не пыталась себя убить. А если бы решилась это сделать, то можешь не сомневаться, пыталась бы встретиться с Мадам с Косой без высунутого языка, лопнувшими глазами и посиневшим лицом. Понимаю, что поверить в это, может быть, и сложно, но… не труднее того, что я потеряла девственность с первым встречным, да ещё и технически, мертвецом.
– Я жив по всем медицинским определениям.
– Думаешь, можно разложиться до костей, а потом вновь нарастить мясцо без последствий для будущего потомства? – хмыкнула я.
Ральф усмехнулся, сведя брови:
– До сих пор я об этом не думал. Да меня и не тянет плодиться и размножаться.
– Понимаю. Как и для большинства мужчин, тебе важен процесс. Но почему в прошлом ты решил покончить с собой?
– О, именно к этому я и вёл мой длинный и нудный рассказ.
– Вовсе нет. Мне нравилось тебя слушать.
– Приятно знать.
– Продолжай. Итак, вы вместе с твоим братом Винсентом приехали в родовое фамильное гнездо. И?.. Вам понравилось?
– Сложно сказать. С одной стороны, приятно принадлежать к чему-то, похожему на тебя. Мы больше не чувствовали себя белыми воронами, чем-то уникальным В этом были свои плюсы и минусы. В доме было полно людей – родственники, прислуга. В доме было полно денег. И глядя на других, таких же, как ты, мы отчасти переживали те же чувства, что вызывали у «простых смертных», – усмехнулся Ральф. – В нас легко влюбляться. А влюбляясь, легко ранить или быть раненным.
По-своему мы с братом умели контактировать с мужской частью населения. Но девочки…девушка – они вызывали у меня ужас. Я делал всё возможное, чтобы как можно меньше с ними пересекаться.
