Керосиновую лампу и бутылку горючего я нашел довольно быстро — на кухне. Снизу снова загавкал пулемет, а я принялся обыскивать мертвых лоялистов. Один до чертиков меня напугал, пошевелившись, и найденными спичками я чиркал уже трясущимися руками.
В горлышко бутылки я запихал пропитанный керосином носовой платок, поджег его и на карачках подполз к парапету. Там телеги, и мебель — что-нибудь да загорится… Привстал, размахнулся и увидел тяжелый взгляд лоялиста, прямо через прицел его винтовки. В тот момент когда бутылка кувыркаясь и плюясь брызгами огня летела вниз, его палец потянул за спусковой крючок и что-то неимоверно тяжелое ударило мне в голову…
Руки и ноги были будто ватные, во рту было ощущение, как будто бы там кто-то сдох. Я попробовал пошевелиться, открыть глаза. Первое удалось, последнее — не очень. Попытка пощупать голову и выяснить причины плохой видимости привела к двум результатам: во-первых, меня, оказывается, основательно забинтовали, и во-вторых я заработал чудовищный приступ головной боли.
— Ну, я вижу, вы очнулись, поручик, — раздался голос Тревельяна. — Прекрасно! Я бы сказал, что вы родились в рубашке, но как медик официально заявляю, что при современном уровне развитии медицины почти всем роженицам делают амниотомию…
— Что?!. - думать было очень тяжело, да и доктор изъяснялся весьма своеобразно.
— Амниотомия. Это акушерский термин, обозначающий…
— Твоя светлость, сил моих нет, при чем здесь акушерство?! — голова опять разболелась, и я откинулся на подушку.
— Удачливый ты, поручик. Пуля прошла по касательной к лобной кости в районе левой надбровной дуги. Шрам останется — загляденье, ну и черепно-мозговая травма соответственной степени тяжести…
— Жить буду?
— Будешь, куда денешься… Сейчас перевязку сделаю, на свет Божий посмотришь.
Пока его светлость менял бинты, он рассказывал о событиях той ночи. Самое главное — мы победили, город был наш, и на ипподроме теперь находились пленные лоялисты в ожидании суда. Каким образом это получилось?
Во-первых мой отвлекающий маневр с атакой грузовика на оперный театр оказался на редкость удачным. В этот момент ассамблея заседала в расширенном составе — то есть с привлечением синемундирных командиров и лоялистских эмиссаров из столицы. От мощного взрыва рухнула колоннада, не выдержали перекрытия между этажами, в общем — здание вряд ли подлежит восстановлению. Как и ассамблея Яшмы. Трупы до сих пор из-под завалов вытаскивают. А поскольку высшее командование было там, то в гарнизоне после атаки наших ребят на ипподром воцарился настоящий бардак.
Во-вторых ипподром взяли довольно быстро. Оказалось, что тысячи заключенных охраняются тремя десятками бойцов. Лоялисты решили вопрос с охраной просто — заварили все выходы кроме одного железной решеткой, добавили поверх колючей проволоки и поставили вышки со стрелками. Эффективно? Да, против тех, кто внутри. И совершенно не рассчитано на нападение снаружи. Наши ребята использовали подавляющее огневое преимущество в виде пулеметов и гранат, разгромив охрану, к которой так и не подошло подкрепление (гарнизон умчался к Опере!).
Ну и в-третьих, сами яшмовцы. Первыми вступили в бой с синей чумой измученные, озлобленные заключенные. Даже те, кто не имел никакого отношения к подполью и был схвачен случайно, теперь мечтали вцепиться в глотку лоялистам. Да и подполье как выяснилось вычистили не полностью. Лихие ребята в офицерских фуражках взяли арсенал по собственной инициативе через часа два после того, как я взорвал ассамблею, и тут же принялись раздавать оружие. А потом поднялись рабочие кварталы. Трудягам надоел голод и безработица, бардак и неопределенность.
Уличные бои длились двое суток. Я, кстати, очень помог одной из рабочих дружин, обезвредив тот пулемет.
А через двое суток, то есть сегодня, рано утром, подошли наши войска. И всё, в общем-то, закончилось.
— Когда можно будет выйти, прогуляться? — спросил я, щурясь левым глазом от яркого солнца.
Правый пока еще почти ничего не видел — опухоль не спала.
— Через пару дней, — сказал Тревельян.
Через пару дней я шел по проспекту Фортуната, поддерживаемый с одной стороны Стеценкой, с другой — доктором.
Какие-то деловитые ребята в аккуратных спецовках меняли плафоны и лампочки на фонарях, тетка в дворницком фартуке подметала бордюр. Двери многих магазинчиков были открыты, витрины сверкали чистотой уцелевших стекол, ветерок донес будоражащий ноздри аромат — кто-то выпекал сдобу.
На площадке у синематографа три маленькие девочки играли в «классики», нарисованные на плитке осколком кирпича. Только сейчас я понял, что за все время проведенное в Яшме я вообще не видел детей!
От остановки отъехал грохочущий и лязгающий трамвай, у которого вместо некоторых окон были вставлены листы фанеры, но зато корпус был покрыт свежей краской. На лавочке сидел лысый мужик с металлическими зубами и щелкал семечки, выплевывая шелуху в мусорный бачок.
Я не выдержал и подошел к нему.
— А-а-а! Порядок в головах? — разулыбался он. — Я еще вот кое-что недавно услышал, собираемся с ребятами на проходной завода крупными буквами написать…
— Ну-ка, ну-ка…
— Не надо бороться за чистоту, надо подметать! — провозгласил он.
Стеценко ткнул меня в бок, а Тревельян удивленно хмыкнул.
По противоположной стороне улице маршировал взвод пехотинцев. В нашем, родном «хаки»! Одна из девочек, игравших неподалеку, вдруг прекратила прыгать, сорвала с клумбы цветок и, подбежав к офицеру, шагающему впереди взвода, что-то ему сказала. Офицер, усатый, потертый жизнью мужчина с седыми висками опустился на одно колено, с благодарностью взял цветок и вставил его в петлицу мундира.
— Р-равнение на-а-а… — солдаты слаженно отсалютовали по-имперски, открытой ладонью у виска, и, чеканя шаг и пряча улыбки, парадным строем двинулись мимо замершей в восхищении девочки.
XIII. ХЛЕБ С МАСЛОМ
День начинался прекрасно.
Я вытряхнул из барабана теплые, пахнущие порохом гильзы прямо на пыльную землю и полез в карман за патронами. Башибузуки гарцевали у самой опушки, время от времени постреливая в нашу сторону.
Лемешев снарядил винтовку новой обоймой, ее затвор сыто клацнул, принимая боеприпасы. Мы, по всей видимости, крепко встряли на этом блокпосту. Да и блокпостом его назвать было сложно — кирпичное здание караулки, окруженное невысокой стеной из мешков с землей — примерно по пояс. Достроить просто не успели: ни колючей проволоки, ни окопов…
Я как раз прибыл посмотреть, сколько и чего нужно, чтобы оборудовать крепкий опорный пункт для нашей штурмроты в этих Богом забытых местах. Ну, Богом может и забытых, а имперскими властями — нет. Местные богатые села и хутора зажиточных фермеров поставляли рожь, пшеницу, молочные продукты и овощи в значительных объемах — напрямую имперской армии, за что были освобождены от налогов. Защитить поселян для нас было делом чести.
Башибузуков явно кто-то наводил. Они дважды за этот месяц перехватывали караваны с продовольствием для имперских складов в Шемахани, и сожгли два хутора, парни с которых служили в армии. Такое прощать было нельзя.
Над головой свистнула пуля и выбила крошку из стены караулки. Я пригнулся и огляделся — все ли целы? Лемешев азартно палил из винтовки в сторону рощи, еще два бойца пытались привести в порядок ручной пулемет, скорчившись за бруствером. В караулке кто-то стонал и матерился, на крыше ТимирдейТингеев — стрелок-самородок и следопыт, недавнее наше приобретение — сосредоточенно целился куда-то в горизонт.
Остальных видно не было.
— Санитара в караулку! — крикнул я.
С противоположной стороны блокпоста на карачках побежал парень с сумкой, на которой был нарисован красный крест, и скрылся в здании караулки.
Хлопнул выстрел с крыши и Тимирдей дернул затвором:
— Господин поручик, так-то одного с коня ссадил.
— Сколько их там вообще?
