В аду нам не рады - Жарковский Сергей Владимирович

— То есть? Что вы имеете в виду? Вот эта штучка? Сколько, вы сказали?..

— Три килограмма. И это ещё не самое интересное. Смотрите.

Капитан осторожно, но быстро убрал ладонь из-под кубика. Кубик остался висеть. Кубик начал тихо поворачиваться, но остался висеть в воздухе над столом.

— Здорово, правда? — спросил капитан.

Стругацкий спохватился и закрыл рот.

— Если посветить в него сильным тонким лучом, то луч пропадает в этом кубике весь. Никогда не выходит наружу, — с нежностью сказал капитан. — Не отражается. Лазером я не пробовал, у меня его нет. Но, думаю, будет то же самое. Ни поцарапать нельзя, ни разбить. И он летает. — Капитан сел. — Но без реактивности, без магнитных дел. Вот он сейчас вроде бы в невесомости, понимаете. А когда его берёшь в руку, и он чувствует опору — раз, и снова три кило. Сейчас я уже привык, а сначала, конечно... Как трёхлитровую банку полную в кулаке держишь.

Стругацкий поверх кубика из-под очков таращился на капитана. Потом выпрямился, уронил очки на нос и как-то очень характерно вздёрнул подбородок, чуть направо-вверх.

— А хотите подержать? — спросил капитан, оглаживая свой кубик подушечкой пальца. — Я к вам его толкну осторожненько… Это совершенно безопасно, Аркадий Натанович! Ни радиации нет, ничего такого, вредного. Даже... Он... Э-э... Нет, это я не могу. Но прошу вас, попробуйте. Согласны? Интересно же, правда?

— Э-э… Ну давайте.

Капитан, приложив заметное усилие, длинным сопровождающим движением толкнул кубик. Кубик поплыл. Стругацкий встал, уронил стул на штатив позади и выставил руку горсточкой навстречу. Кубик плыл, величаво поворачиваясь.

— Не забывайте, он сейчас невесомый, но массивный. Не принимайте его жёстко, останавливайте, как бы отталкивая, — торопливо инструктировал капитан, тоже встав. — Как будто большой маятник останавливаете... Вот-вот, да! Интуитивно получается, верно? Масса! Так космонавты чувствуют динамику массивных вещей, я разговаривал с ними, спрашивал. Ничего не весит, а руку можно разбить, если ударишь. Нет-нет, это не про этот кубик, конечно, — пояснил капитан, — а вообще про невесомость. Тут сложней, потому что размер и масса у него... Так сказать... Не соотносятся.

Стругацкий, повертевшись на месте, нашёл и поднял упавший стул, сел на него и приблизил к остановленному кубику лицо вплотную. Как дырка в воздухе, чёрт знает, что.

— А если я его возьму и поставлю на стол? — спросил он.

— Если осторожно и вплотную его подогнать и прижать без нажима, то минут через пять он как бы осядет на опору и начнёт весить. А если взять, то он на вас среагирует сразу.

— Начнёт весить... — пробормотал Стругацкий, подводя под кубик ладонь.

— Секунду! — сказал капитан военно. Стругацкий замер. — Аркадий Натанович, ещё раз. Он очень, очень тяжёлый. И нельзя предвидеть, когда он решит набрать вес в руке. Набирает вес он не мгновенно, плавно, но быстро, за секунду-две. Запомните: полная трёхлитровая банка. Можно уронить от неожиданности. Я первый раз подумал, что он раскалился и обжёг меня. Мозг объяснил сам себе как бы, что это ожог. Очень странное чувство.

— А уроню? — спросил Стругацкий.

— Грохоту будет. И останется лежать.

Стругацкий сжал кулак и громко выматерился, когда кубик мощно и остро давнул его руку вниз, как ужалил. Но справился, примерился, опёр локоть на колено, раскрыл ладонь.

— Здорово, правда? — спросил капитан. — Как вам?

— Охренеть, — сказал Стругацкий. — Круглая тайна. То есть квадратная.

Тут он каким-то образом почувствовал, что капитан его прекрасно понял, и секундой позже капитан сказал:

— Ну, денег при... при нём не было. И буквами огненными на стене он не писал.

— А он один такой?

Капитан вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал:

— Как же мне хочется вам всё рассказать, сил никаких нет.

— Как мне его вам отдать? — спросил Стругацкий. Действительно, как будто жжёт ведь ладонь. Или это кажется, потому что капитан так сказал.

— Да очень просто. — Капитан потянулся через стол, забрал пальцами кубик и спрятал его обратно в кобуру. Следом сунул пистолет.

— Охренеть, — повторил Стругацкий.

— А хотите коньяку, Аркадий Натанович?

Стругацкий залпом допил боржом и стал изучать свою ладонь, соприкасавшуюся с удивительным кубиком.

— Безопасно абсолютно, Аркадий Натанович, — повторил капитан. — Во всяком случае сейчас. Пока безопасно. То есть не было никаких случаев вреда. Если, конечно, на ногу не уронить. Когда он весит.

— А лично вы сами как думаете, что это за штука такая у вас, капитан? — спросил Стругацкий.

— Я лично думаю, что это что-то вроде вашей «чёрной брызги», только квадратной.

— Хэ! — сказал Стругацкий.

— Вы же спросили, что я лично.

— А почему вы его никому не показываете? Это вообще правда? Никому?

— Никому из тех, кому я подчиняюсь. У меня есть обоснованные сомнения в разумности этого.

— Какие?

Капитан пожал погонами.

— А учёным?

Тут капитан очень выразительно скривился.

— А я, значит, как автор похожей штуки, оказался достоин, аг-га... Староват я для таких экспериментов, капитан, — сказал Стругацкий. И тут же спросил: — А скажите, а что вы имеете в виду, говоря «пока безопасно» и про случаи вреда?

— Случаев вреда не было. Я имею в виду что у меня, чрезвычайно высокопоставленного работника строго секретной межведомственной службы КГБ и Армии под патронажем лично генерального секретаря ЦК Партии Советского Союза действительно есть серьёзные основания, — тут капитан перенабрал воздуха, — просить вас с братом создать «Меморандум Стругацких», основываясь на модели вашей Зоны Посещения из «Пикника». В реалиях СССР. Современного СССР. Все мыслимые аспекты соприкосновения такой Зоны с государственными, военными, научными и общественными организациями, и с простым населением. Вот такая вот петрушка требуется. И позарез. И срочно. С «комариными плешами», «жгучим пухом», с «ведьминым студнем» ...

— Особенно с «ведьминым студнем», — сказал Стругацкий утрированно понимающе.

— Лично меня больше интересуют живые мертвецы, — возразил капитан.

Стругацкий крякнул.

— Капитан... Кирилл. Отчасти вы правы, я, конечно, да... то есть, вы меня впечатлили. (Слово «отчасти» Стругацкий произносил с ударением на «о».) Это у вас поразительный просто фокус!

— Это не фокус.

Зазвонил телефон.

— Да что ж такое сегодня! Видимо, вас, опять ваш врач, — сказал капитан с удивлением, досадой и озабоченностью одновременно.

— А почему вы уверены? — с одной лишь досадой спросил Стругацкий.

— А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.

— Всё это очень странно, товарищ капитан! — заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:

— Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну-ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор-маль-но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а-ди-дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!

Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:

— Что у вас там за коньяк?

— «Адидас» — это условное слово? — спросил капитан весело.

— Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.

— А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?

— Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно-то?

Капитан засмеялся.

— Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, — продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. — Уж поверьте старому опытному литератору.

— А какое слово тогда было бы?

— Так я вам и сказал.

Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул. Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, — сказал Стругацкий, старый капитан запаса. — У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». — «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как-то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще-то он сапёр-пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» — спросил Стругацкий. «На войне — нет, — ответил капитан, — но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.