— Флаги-то синие!
— Тьфу, ты пропасть! Лоялисты?
— Я и говорю — нечистая сила!
Бог его знает, этого Тингеева, отчего он лоялистов нечистой силой назвал? Может, трудности перевода?
В любом случае я рванул к окнам фасада, и, отодвинув занавеску, уставился на приличных размеров баррикаду, которая перегораживала въезд на рыночную площадь. Лихие люди с синими повязками разбирали прилавки, тащили ящики и бочки, останавливали транспорт и таким образом добавляли новые и новые детали к своему фортификационному сооружению. Над баррикадой реяло синее полотнище. Да откуда их здесь столько?
— Тингеев! На других улицах то же самое?
— Кроме кладбищенской, господин поручик! Там пока тихо.
Стеценко покинул институт именно там, так что была надежда, что всё обойдется.
Солдаты таскали мешки с песком, и устанавливали их на окнах первого этажа. Напротив входной двери, между колоннами холла соорудили баррикаду — на случай прорыва. Семеняка суетился, подсчитывая наши и университетские припасы. Учитывая нас и сто восемьдесят восемь воспитанниц — получалось, в осаде мы можем просидеть дня три, не больше. Благо, с водой проблем не было — у них тут имелась артезианская скважина. В ответ на обвинения соратников в пессимизме я открыл ротную кассу, сунул в руке унтер-офицеру Демьянице несколько купюр:
— Берешь с собой полдюжины бойцов и бегом — через кладбищенскую сторону в бакалейную лавку, ее из окна видать. Тебя интересуют крупы, пеммикан, консервы — понятно? В неприятности старайся не влезать, но если они случаться — пошуми, мы услышим и вытащим вас. Понятно?
* * *
Ночью лоялисты на баррикадах жгли огни и переговаривались. В городе было неспокойно — слышался звон разбитого стекла, крики, пару раз донеслись хлопки выстрелов. Мне, вообще-то, было совестно — рота должна была быть на улицах, наводить порядок… А мы отсиживались тут.
С другой стороны — сунуться в город не зная обстановки и погубить людей в уличных боях — это глупость несусветная. Как мы поможем людям, если нас перестреляют из окон и крыш за первым же поворотом? Я ждал Стеценку и психовал от отсутствия рации. Мобильные станции всё еще были дефицитом, а тут предполагалось, что связью нас обеспечит полицмейстер. Спать всё равно не получалось, так что я спустился во внутренний дворик, махнул рукой солдатам, которые стояли на посту у флигеля. Мы специально подобрали семейных, тех, что постарше — во избежание, скажем так.
Вдруг от стены здания отделилась фигура — и бросилась наперерез мне. Я схватился за револьвер, но потом выдохнул — платье! Это была одна из воспитанниц.
— Господин офицер, разрешите обратиться? — девушка храбрилась, но было явно видно что она смущается.
— Обращайтесь, сударыня… — и как она из флигеля сбежала?
— Мы тут всей комнатой решили, что хотим быть сестрами милосердия. У вас ведь есть лазарет? Вы не подумайте, мы с понятием — у нас соответствующие курсы читали и сестринская практика у нас была, в Доме призрения при Елисаветинском монастыре…
Я рассмотрел ее повнимательнее: тщательно уложенные светлые волосы, изящная шея, чуть курносый нос, бархатные карие глаза, в которых отражался свет из окон института.
— Скажу прямо, сударыня, это для меня — полнейшая неожиданность. Тут, в Мангазее, как я понял, к имперцам теплого отношения ждать не приходится.
— Так ведь вы — совсем другие! Я это сразу поняла, когда вы говорили перед нами в аудитории… И солдаты ваши ведут себя как будто я для них — младшая сестрица, а не… — она потупила глаза и проговорила: — Про кавалеристов такое говорят, что… Когда вы в институт вломились, мы Бог весть что думали, а оно ведь всё совсем по-другому! А от тех, синих, нам и подавно ничего хорошего ждать не приходится! — внезапно закончила она.
Я совсем разучился общаться с девушками, и тем более мне не приходилось делать этого в роли начальства.
— Сейчас, слава Богу, на попечении у нашего доктора — один раненый, и тот кавалерист. Так что ваши услуги не требуются. Но в случае необходимости — дополнительные койки мы разместим как раз на первом этаже вашего флигеля, он хорошо защищен со всех сторон — тогда и попросим о помощи. Как мне вас найти?
— Второй этаж, восьмая комната, Наталья Андреевна Гагарина.
В это время в калитку, которая была предусмотрена в одной из створок ворот, постучали. Часовые потребовали пароль, и, услышав хриплый отзыв, пустили внутрь двух людей, в одном из которых я узнал Стеценко, а во втором — к своему немалому удивлению — Феликса!
Я обернулся, чтобы попрощаться с девушкой, но ее и след простыл. И как она умудрилась сбежать из флигеля?
* * *
— А вы спросите, спросите у вашего этого раненого, кто ему посоветовал гайку на конец плети присобачить, а? И что случилось на Эспланаде, от чего полгорода плюется, когда кавалеристов видит… А потом, поручик, залезь на балкончик — туда, где твой снайпер сейчас сидит, и посмотри в бинокль на бухту. Знаешь, что ты там увидишь? — Феликса развезло в тепле, после рюмочки ликера. — Ты там увидишь дымы. Много дымов. Это эскадра Протектората и Альянса — представляешь, как быстро они договорились? Угадай, зачем они здесь, и откуда в городе столько «синих» с характерным акцентом, а? А еще можешь выйти на улицу и послушать, о чем орут лоялистские крикуны, когда говорят о том, что творят имперцы забаррикадировавшись в институте благородных девиц. Ну какого хрена нужно было тебе именно в это здание переться? Завтра утром тут будет такая толпа… Кстати, тот мальчонка с рыночной площади — жив, дома сидит, у него бровь рассечена — но кому это интересно, верно?
Ротмистр Карский уже достал меня со своими загадками. Говорил бы толком, а то взял вот этот вальяжный тон, и разглагольствует, закинув сапоги на стол. Я встал, скинул его ноги со стола и подошел к окну. Над крышами домов поднималось солнце.
— Ну хорошо, Феликс, — заговорил я. — Если тебе охота играть в шарады — слушай. Мангазея совсем недавно была порто-франко, под международной защитой. По факту тут правили бал ребята из Альянса — ходили морячки с помпончиками и гвардейцы в гетрах. Не так давно город перешел под имперскую руку — Его Высочество потянул за ниточки. И вот теперь наши бывшие союзнички хотят вернуться — вместе с Протекторатом. Им удобно проворачивать здесь свои делишки — еще бы, не так много на Севере незамерзающих портов. Рыльский — предатель или идиот, он специально или по своей непроходимой тупости науськал кавалеристов быть пожестче, и, учитывая их паскудные натуры, получилось отменно. Не знаю, что было на Эспланаде — но скорее всего кавалеристы сотворили что-нибудь мерзкое, а Рыльский их отмазал. А еще та эскадра, что дымит на рейде, привезла с собой лоялистских эмиссаров и агитаторов, и, скорее всего, оружие. Горожане не успели хлебнуть лиха от их порядков, и теперь местным обывателям кажется, что по сравнению с имперской кавалерией синие — ангелы небесные. И когда горожане, пылая справедливым гневом по поводу обесчещенных нами юных дев, пойдут на штурм института — тут мы снова увидим бравых морячков с помпончиками, гвардейцев в гетрах и, на сей раз, еще и гренадер с рогатыми шлемами, которые быстренько наведут порядок и предстанут в виде спасителей и защитников. Отличное будет зрелище!
Феликс, кажется, даже немного протрезвел. Видимо, я попал или в цель, или очень близко.
— Ну, а теперь у меня вопрос к всевидящему оку имперской разведки. А точнее — даже два, — я смотрел, как на другом конце рыночной площади, у баррикады, какой-то тип мочиться на землю прямо возле синего флага.
— Валяй, пехота. Задавай свои вопросы.
— Много в городе настоящих лоялистов и людей, засланных с той стороны?
— На самом деле — не очень. Человек сто-сто пятьдесят. Остальные — это в основном рассерженные горожане и всякие маргиналы, которые поддержат любую бучу. Им и оружия не раздали еще, планируют сначала устроить здесь демонстрацию, а потом обязательно — кровь, штурм и всё такое. Тогда пути назад у города не будет, начнут формировать отряды, выберут Ассамблею…
