– Не спишь? Правильно делаешь. Заснув — замёрзнешь. А тебе умирать нельзя, по крайней мере, сейчас.
– Почему? Забери меня отсюда! Ты обещал! – сознание встрепенулось. Я хотел встать, но тело не подчинилось приказу.
– Не могу. Твои дела уже слишком сильно вписаны в историю этого Мира. И если ты исчезнешь, то изменится то, что ты называешь будущим.
– Забери меня!!! Не могу больше! – процедил сквозь зубы. Меня накрыло окончательно. Отчаяние, жалость к себе, бессилие что-либо изменить и усталость нахлынули и завладели одновременно полностью и бесповоротно. Сколько дней, сколько ночей я иду, собрав волю в кулак, а сейчас по вине этого бреда, расклеился. Словно выдернули державший меня всю дорогу стержень. Надежда, как говорят, покидает последней, но теперь и надежда вырваться, добраться до своих, меня покинула. Сил совсем нет. Бред, галлюцинации, что дальше? Может именно так умирают от холода, засыпая?!
– Успокойся. Соберись. Никто из этого Мира не смог бы повторить твой путь. Сколько, думаешь, ты идёшь? День, два, неделю? Ты терял сознание, но полз вопреки всему. Благодаря интуиции и полученному дару избегал организованных засад. В бреду, без сознания, обходил расставленные ловушки, пересёк болото, ни разу не оступившись. И это продолжается уже вторую неделю по местному исчислению. Так что терпи. Ты скоро дойдёшь.
– Что мне…
– Я не отвечу на твои вопросы. Пусть всё идёт своим чередом. Только скажу, то нападение на корабль было неслучайным. Более могущественная цивилизация, чем моя раса, вмешались и только для того, чтобы ты оказался здесь. Не спрашивай кто они — я не отвечу. Но моей расе запрещён контакт с тобой.
– Тогда как ты… кто ты?!
– Ты правильно понял. Не волнуйся, Мегис жив и здоров. Но хватит разговоров. Вставай и иди.
– Помоги… те…
– Нет. Докажи себе, что мы не ошиблись.
– Зачем я вам, если не справлюсь. У меня нет больше сил… — чуть не зарыдал от отчаяния. Ощутил себя мелкой букашкой, ставшей чьей-то игрушкой. Словно муха на нитке, вроде и свободная, но дальше отведённого расстояния не улетит.
– Ты уже справился. Только для тебя это будущее, а для нас и прошлое, и настоящее, и будущее одновременно. Так что вставай и иди!!!
Пришёл в себя рывком. Пошевелил руками, ногами. Движения отозвались ноющей болью.
– Пока живой, – подумал, вставая. Осмотрелся: ни следов, никаких других признаков чужого присутствия. – Бредить начал. Ещё не хватало с ума сойти. Но надо идти. Надо идти.
Двести шагов и перерыв. На счёте «сто», встать и вновь двести шагов.
– Всё, не могу больше! – поскользнулся и упал, не в силах подняться…
Кто-то осторожно тормошит. Чувствую, что обтирают лицо чем-то тёплым, но не горячим.
«А-а. Звери облизывают. Изучают, вкусный ли я. Нет, не вкусный. Одни кожа да кости остались. Даже и поглодать нечего. Надо открыть глаза, но… не могу», – они слиплись так, что больно шевелить глазными яблоками.
Вновь прикосновение. Теперь сильное, уверенное и с разных сторон. Ощущение, полёта. Но тут же падаю на что-то упруго-твёрдое…
Голоса? Или это очередной бред?! Напрягаю слух, но только звон стоит в ушах, как будто стою на колокольне. Ладно бы звучал приятный музыкальный мотив, но по ушам бьёт какофония резких, выводящих из равновесия звуков. Голова раскалывается. Хочу поднять руки и закрыть уши руками, но только невыносимая боль пронзает тело. Я вновь падаю и проваливаюсь в спасительное забытьё.
Опять голоса. То приближаются, то отдаляются, но настолько тихие, что ничего не разобрать. Тепло. Даже жарко. Хочется пить.
Снег! Как и делал раньше для утоления жажды, надо съесть комок снега. Шарю рукой, а она с силой встречается с каким-то препятствием и вновь боль. На губах появляется влага.
«Это снежинки… Если открою рот, то хоть немного, но напьюсь».
Живительная влага полилась внутрь.
«Никогда не думал, что снег такой тёплый и его так много»…
– Как думаете, он выживет?
– Не знаю, коллега. Очень серьёзный случай. Сильное истощение, обморожение. Хорошо, что когда его нашли, догадались растереть лицо и конечности спиртом, хоть как-то запустили кровообращение. Но на правой ноге началась гангрена. Готовьте его к операции.
– Он слишком слаб, может не выдержать.
– Если оставить всё, как есть, он точно не выживет. Но вы правы. Для начала ампутируем только два пальца. Если не поможет, то придётся рисковать и ампутировать ногу. Кстати, узнали, кто он?..
«Какой странный сон. Это кому уготована участь, лечь под ампутационную пилу?»…
«Сколько я уже не шёл? Всё лежу на одном месте. Сначала бросало в жар, что не мог пошевелиться, теперь все обволакивающая слабость. Сил нет, даже открыть глаза, хотя понимаю, что надо осмотреться, а ещё непонятные голоса, то удаляются, то приближаются».
– Что ж, операция прошла успешно. Пациент в себя не приходил?
– Нет. Но на свет и звук реагирует. С трудом, но принимает пищу. В основном в жидком виде. По пару глотков за раз. Но мне кажется, делает всё это на рефлексах. Не понимая, где находится.
– Странно. Не кома, но и не сознание. Зрачки… расширены. На свет реагируют. Осязательные рефлексы в норме. Странно. Необычный случай, неправда, коллега.
– Соглашусь с вами. Обратите внимание на заживление ран. Операция по ампутации прошла вчера, но раны затянулись. Кроме того, во время операции мы обратили внимание, что у него ногти на ногах словно были вырваны. Видны следы воздействия, а сейчас и следов травм нет. Цвет кожного покрова хоть и не идеален, но приобретает светло-розовый оттенок. Думаю, это такая защитная реакция организма на внешнее воздействие.
– Считаете, что он впал в состояние близкое к коме, чтобы минимизировать расход жизненной энергии?
– Звучит смешно, но известны случаи…
– Но позвольте, коллега, это же у животных, но чтобы у человека.
– М-да. Вы правы, но другого объяснения этим метаморфозам я не нахожу. Кстати, когда за ним прибудут?
– Через три-четыре дня. Доложили по инстанции, дошло до Генерального штаба. Оттуда вышлют представителя, хотя, вряд ли. Скорее всего, передадут кому на местах. В столице сейчас не до нас…
«Нет. Я не брежу. Голоса стали отчётливы. Голова перестала раскалываться, а сознание проявило способность к анализу. Значит я в госпитале. Язык понимаю и это канторийское наречие… Я дошёл! Я жив!!!»
От переполнявшей меня радости, что всё-таки добрался, что не сгинул в пути, потекли слёзы радости. Я открыл глаза, но застилавшая пелена мешала рассмотреть окружение. Только и смог понять, что сейчас раннее утро.
– Смотрите, коллега, пациент пришёл в себя…
Через пару часов, как немного пришёл в себя, ко мне в палату, где, как ни странно находился один, заявился офицер-дознаватель. Он без каких-либо эмоций записывал мой рассказ, изредка прося уточнить детали. Данная процедура меня вымотала, и я не вытерпел, и прохрипел:
– Сколько раз повторять! Я — Валео Мирони, лейтенант лейб-гвардии Его Императорского Величества! Если не верите, доложите полковнику Сантерсу или генералу Тонатосу. Я выполнял их прямой приказ.
– Зачем так кричать, уважаемый, – без упоминания звания, произнёс дознаватель, – о вашей поимке доложено и, надеюсь, что завтра прибудет уполномоченный для принятия решения офицер. Мне поручено дословно записать ваш доклад, чтобы, сами понимаете, не упустить важных деталей.
– Понимаю. Но я устал. Давайте позже продолжим, – успокаиваясь, перевёл дух. Что взять с мелкой сошки — он исполняет приказ. Который, без сомнения, выглядит логично. По горячим следам, при первом допросе зафиксировать всё, что сказано. А потом, проанализировав записи, подготовить неудобные вопросы, чтобы вывести на чистую воду. Первый допрос на то он и первый допрос, когда допрашиваемый говорит практически всё без утайки, а нестыковки и противоречия возникнут потом. Но я говорил правду, практически всё, что помнил, за исключением некоторых деталей и посетивших меня бредовых снов. Я боялся, что упрячут в местный дом умалишённых, а это в мои планы не входило. Хотя, если быть откровенным, никакого плана у меня и не было. Только бы встать на ноги, а потом, посмотрим.
