Майор посмотрел на меня скептически, но кивнул.
Ну и оставил я его, пусть перетрет с ребятами, дело все же добровольное. Да и знает он их лучше. А я пойду, прогуляюсь. Благое дело, немцам-то, что внутри забора – вообще по барабану.
Походил, посмотрел. У кого-то шрамы на лице, но уши целые, у других – наоборот. Наконец я уже начал думать, что Аня эта мне что-то не то напела и никакого Енота здесь нет. А ведь не начнешь расспрашивать, не видел ли кто такого. Народ разный, пойдут стучать еще.
Стоило мне подумать, что поиски напрасные, как в меня врезался мужик, у которого на правом виске был здоровенный шрам, от брови и до самого уха. Вернее, его нижней половинки.
– Привет, – чуть не кричу ему от радости. – Что ж ты так неосторожно ходишь? Эх, если бы не был похож на моего дружбана Костю Хороленко, я бы тебе ответочку дал.
– А що, Костя просто товаришем тобі був? – спрашивает он, а сам меня глазами так и ест.
– Не, одноклассником. Веришь, за одной партой сидели всю школу, прямо с первого класса! – И уже тише добавляю: – Здравствуй, Енот.
– І як же тебе звать-величать, дорогой товарищ? – спрашивает полутораухий.
Он и русские слова произносит, как украинские. Видать, с Западной недавно, у них там больше польский в ходу был. Да пусть хоть по-китайски журчит, лишь бы помог выбраться.
– Петром кличут, – отвечаю, а сам потихоньку смотрю по сторонам, нет ли поблизости кого особо любопытного.
Хорошо, что не спрашивает, от кого я. Вот такие вопросы были бы нехорошим сигналом. Хотя понятно, что в это место по заданию партии не полезут, тоже случайно попал, как и я.
– Есть желание присоединиться к вашему коллективу с целью ухода из этого места. – Мы отошли в сторону, за барак. – Не нравится мне тут почему-то.
Во завернул, аж самому понравилось. Видно тлетворное влияние французской литературы, там каждый второй с такими выкрутасами разговаривал. А каждый первый – еще цветистей. Еще бы недельку там посидел, я б и «сударями» начал окружающих называть.
– Шо, и план есть? – поинтересовался Енот.
– Будет.
– Ну як буде, заходь.
Ясно. Стережется Енот. Хоть и с паролем я, а подпольщик меня первый раз в жизни видит.
Интересный дядька. Не военный, это точно. Ходит даже как гражданский, вразвалочку, руки в карманах. Чекист? Может, и оттуда. Мне сейчас хоть черта в попутчики давай, я особо кобениться не буду. Уйдем, а потом видно будет, кому и куда.
Ладно, нужен план. Я еще раз обошел лагерь по периметру. Охраняется он будь здоров, фашисты бдят, на всех вышках – попкари. Ночью включают прожекторы, пускают патрули с собачками. Нет, не вырваться. Надо идти в администрацию. Но туда посторонних не пускали. Значит, надо стать для них своим. Тогда и подобраться поближе получится.
Я понаблюдал за караулкой, которая была совмещена с домиком администрации. Движение оживленное, но и охрана строгая. А казармы нет. Получается, охранники привозные. Оттрубили сутки – и баюшки в места постоянной дислокации. Считаем. Четыре попки по углам и пятый у ворот – всего пятеро. Если на три смены, то пятнадцать человек получается. Два собачника, начкар, ну, пусть еще два зама. На круг выходит два десятка. Если и пытаться напасть изнутри, то только когда начальник или его замок поведут смену. Так сразу половина выключается. А ночью отдыхающая смена еще и дрыхнуть будет.
А вот и доверенная группа администрации. Выходят из караулки. Видать, загнали их туда пошнырить. А еще говорят, что немцы, мол, порядок блюдут. Да любой салага тебе скажет, что пускать посторонних в караулку нельзя. Расслабились, значит, фашистики. Что ж, нам это в плюс только. Так вот уборочку наводили у немцев те же трое шакалов, с которыми я вчера познакомился. И гоняли швабру по полу за жратву: вон, армейский хрен довольно рот рукавом вытер.
Я вернулся в наш барак, пошептался с майором.
– Имеются верные люди, но насчет тебя, Гром, сомнения есть, – честно признался Иван Федорович, потирая лысину. – Человек ты штатский, тебя никто тут не знает…
– Понимаю, – кивнул я. – Никаких обид. Ты мне вот что скажи. Вот эти трое, что меня вчера встречали, откуда взялись? Что за люди?
– Говно они, а не люди, – сразу посуровел Иван. – Как пришли сюда, так и начали права качать да отбирать последнее у тех, кто послабее. А потом мосластый этот, Пика, политрука своего сдал.
– Раз так, – говорю я, – то сегодня ночью я вам докажу, что доверять мне можно. Но нужна помощь.
– Какая?
– На шухере постоять.
– Это мы завсегда.
Я улегся у стены, сделал вид, что засыпаю. Дождался, пока придут на ночь в барак шныри. Во главе с мосластым. Начали в углу устраиваться, что-то даже жрали. Ужин у них. Весь барак зло смотрел на уродов, но молчал.
Окончательно стемнело, фашисты зажгли прожекторы. Пленные начали засыпать, захрапели и шакалы. Я подождал для верности часик, другой, пнул майора. Тот как и не спал, мигом открыл глаза.
Я достал финку, кивнул на мосластого. Дождался, когда Иван тихо разбудит парочку товарищей, прокрадется с ними ко входу. Сам же скользнул к главному, взял нож обратным хватом. В тот момент, когда он особенно сильно всхрапнул, аккуратно распахнул пиджачок, приподнял рубаху. Мосластый что-то почувствовал, начал открывать глаза, но было поздно. Я закрыл рот ему левой рукой, правой сильно ударил точно в сердце. Шнырь пару раз дернулся, выпучил глаза и все… кончился.
У входа громко вздохнули майор со товарищи, но промолчали.
Я оттяпал у покойника кусок исподней рубахи, запихнул в рану. Хоть кровить особо и не должно, но на всякий случай, для верности. Также аккуратно накинул рубашечку, клифт.
– Ты дурак?! – зашипел гневно мне на ухо Иван Федорович. – Нас за Пику завтра у стенки покрошат.
– Не переживай! – уверенно зашептал я в ответ. – Все продумано.
Я вытер лезвие об одежду убитого. Один хрен не видно. Потом все же заныкал приблуду в углу барака, зарыв в песок. Так, на всякий случай. Ежась от холода, улегся у стены.
* * *
Спал чутко, как только ударили в железную рельсу, подорвался первым. Встал, потянулся на весь барак, зевнул. Пленные просыпаться особо не хотели, но что делать. Начали вставать и шныри. А я уже был рядом.
– Ну что, сегодня опять шакалить? – Я пнул по ботинку чернявого хрена со споротыми петлицами. Нос у него разбух, посинел и, наверное, болел при движении головой. Натуральный красавчик! Глаз радуется.
– Отвали, – буркнул тот.
– О, а ваш корешок-то того… посинел уже. – Я приложил палец к шее мосластого, внимательно осмотрел его. Нет, крови не видно было. И тут главное – не давать им раздумывать.
– Да, холод не тетка. Во сне кончился. – Я кивнул ошалевшим шнырям и крикнул подошедшим поближе ребятам из компании Ивана. – Давай, взяли, понесли в сарай. Быстрее, вон еще сколько отошло за ночь!
– А ты чего раскомандовался? – Чернявый насупился.
За моей спиной встал майор с двумя лейтенантами.
– Теперь я за Пику. Взяли, я сказал! – Мне пришлось повысить голос, и это сработало.
Шныри схватили кого-то из умерших под мышки и за ноги, потащили наружу. А Пику, уже в одном грязном исподнем, бросили в угол сарая рожей вниз. Только отошли, я опять скомандовал, не давая опомниться бакланам:
– Пошли к куму, знакомиться будем.
– Да не будет герр Штраузе с тобой бакланить! – Носач был мрачен. Вестимо дело, радости мало, когда вожак ласты склеил, а банкует тот, кто вчера еще тебя по морде лупил.
– Еще как будет. И даже по-немецки пошпрехает. Заложимся?
Слегка привел себя в порядок – умылся из бочки с дождевой водой, причесался пятерней. Теперь я готов к встрече с герром Штраузе.
* * *
Не столько эти гаврики меня вели, сколько я их подгонял. Видать, прикидывали, что с теплого места их могут согнать. Ну не говорить же, что им и жить осталось день-два, не больше. Так что прошло совсем немного времени, а я уже стоял перед дверью, на которой висел листочек бумаги с каллиграфически выполненной надписью «Гауптман Штраузе». Видать, чтобы не заблудиться, если лишку выпьет.
