— Мы вернемся к этому разговору… — пообещал Филиппов.
Он задал еще несколько вопросов, записал что-то химическим карандашом на желтоватых листках бумаги.
— Расположение отряда не покидайте без моего ведома, понятно? — на прощанье сказал он и вышел.
* * *
— Каждый день как послед-ний!
Как последний патрон в обойме!
Каждый день как послед-ний!
Как последний выстрел в упор-р-р!!!
Дыбенко вытворял с семиструнной гитарой Бог знает что, его энергичный голос впивался в самую душу, заставляя слушателей отбивать ритм сапогами и ладонями по столу, и подпевать старшине. Он тряхнул чубатой головой и отложил инструмент, залпом опрокинул стопку водки, занюхал рукавом и оглядел зал. Я явно выделялся среди синемундирной толпы своей «оливой», и взгляд его пронзительно-синих глаз сфокусировался на мне:
— О, братишка! Ты-то мне и нужен!
И двинулся через весь клуб, пожимая руки и похлопывая по плечу, здороваясь и передавая приветы. Он явно был тут героем и всеобщим любимцем, этот Дыбенко.
— Привет, поручик! — хлопнул меня по плечу он. И тут же шикнул на начавших привставать солдат в синих мундирах: — Это наш, правильный поручик! Пограничный! Его имперцы в Новый Свет упекли, а он сбежал. Так что только попробуйте!
И показал кулак. Кулак был что надо. Наверное, как моих полголовы.
— Пойдем, поручик, побеседуем…
Он отвел меня в общежитие. Это сложно было назвать казармой — здесь жили по двое или четверо в комнатах, имелась горячая вода, душевая и канализация — внутри здания. Сказка! В ответ на мое восхищение, Дыбенко довольно осклабился:
— Здесь вам не тут! Лояльность — она вознаграждается!
Он ключом открыл дверь и пустил меня внутрь:
— А сосед где? — удивился я.
— Убили осенью. Мы на Янге с имперцами схлестнулись, настоящий абордаж! Жаркое дело было… Сейчас уж стычек почти нет, говорят даже перемирие собираются подписывать…
— Что-о? — выпучил глаза я.
— То-о! — передразнил меня он. — Но я тебя не за тем позвал. «Оливу» твою я сразу в больницу принес, а вот остальные вещички… Вот они.
Он достал ранец, и бекешу, и револьвер — в общем, всё. Сложив вещи это стопкой, он хлопнул по ней ладонью.
— Но есть один момент, — Дыбенко явно был смущен, и выглядело это комично. — Я кое-что взял, и говорю это сейчас, чтобы не было недопонимания. Взял в той жестяной коробке.
В жестяной коробке было золото.
— У меня из отряда ребята в госпитале лежат, как раз рядом с той палатой, где ты время проводил. Им нужен был панацелин — иначе они бы померли. Я взял у тебя золота и купил у лаймов панацелин, понимаешь? Сел на нарты и сгонял к чертовым лаймам — в факторию. Они меняют один к одному по весу, препарат на золото. Считай, полторы унции я сменял — Кауперсу ведь и тебя лечить нужно было. Такое дело.
Он был удивительный парень, этот Дыбенко. Мог ведь вообще ничего не говорить, или забрать всё золото, или… Да опять же — кинул бы меня там, в снегу, да и дело с концом!
— Всё правильно сделал, — сказал я.
Дыбенко на глазах расслабился.
— А у меня пиво есть! Представляешь — лаймы пиво в консервные банки наливают! Я сменял у них целый ящик — на соболей! Будешь пиво?
Пиво — это конечно хорошо… Но Альянс — на нашем Севере? Фактории посреди территории лоялистов?
— Буду! — сказал я.
Он достал из-под кровати ящик с яркими алюминиевыми банками, вынул парочку, с шипением открыл одну из них и протянул мне. Мы стукнулись банками. Пиво имело интересный хвойный привкус — незнакомый, но приятный.
— А что, до меня кто-то тоже сюда добирался с той стороны гор? — спросил я, поставив пиво на табуретку.
— Был один парниша, молчаливый такой… Лицо еще у него всё время мне кого-то напоминало… — задумался Дыбенко. — А тебе зачем?
— Да просто, интересно. Прогулочка-то вышла адова! — отмахнулся я.
* * *
Они не настолько доверяли мне, чтобы пригласить в свои ряды, но зато готовы были дать мне работу. Филиппов вызвал меня к себе, на серьезный разговор:
— Ты чем заниматься думаешь?
— Сложный вопрос. Я понимаю, у вас тут режимный объект, все дела… И я — такой красивый, явился невесть откуда. Просто так не отпустите.
— Не отпустим, — кивнул уполномоченный. — Но ты и не пленный, если ты об этом. Ты от имперцев сбежал, а до этого они тебя упекли в тюрьму, а потом в ссылку — мы таких людей гнобить не собираемся.
— Но и шататься мне здесь просто так не следует, это понятно. У меня есть вариант.
— Ну-ка, ну-ка…
— Я неплохо готовлю. На прииске я был кашеваром — думаю, справлюсь и тут, на кухне.
Филиппов удивленно поднял бровь:
— И в ночную смену?
— Да ради Бога, мне какая разница?
— Вот это да… Ну ты прямо находка! Мы тут думаем, кто для мангрупп и нарядов будет еду готовить, дежурных назначаем… Порой такую дрянь делают — сил никаких нет! Если организуешь процесс как положено, поработаешь на совесть пару недель — я за тебя похлопочу, поставим на довольствие — звание дадим… Не поручика, конечно, но старшиной, как Дыбенко — это можно…
— Нет уж, звание не стоит… Я всё-таки пограничник.
— Ишь, какие мы принципиальные! Ну ладно, ладно… — Филиппов был доволен.
Он и меня пристроил на видное место, и вопрос с кормежкой нарядов закрыл. Вообще, было странно — почему этим занимался уполномоченный? У них, лоялистов, тут всё было странно — отрядом руководил некто Айзек, по званию — капитан. Комендантом базы был старший лейтенант Хоненя, но без подписи Филиппова ни один их приказ не работал. Потому что Филиппов — уполномоченный Ассамблеей. Такая вот двойная система управления. Это потому что армия — это не страж рубежей родины, а один из инструментов политики — если верить эмиссару Новодворскому.
* * *
Я уже неделю варил борщи, жарил оладушки и тушил овощи. Особенно хорошо получались макароны по-флотски — лоялисты разве что на коленях не стояли за добавкой. Вообще, ситуация была трагикомическая — еще полгода назад я мог бы нашпиговать их свинцом, а теперь нашпиговывал чесноком мясо, которым они набивали себе брюхо.
За эти дни я стал практически своим парнем, да и «оливу» под поварским колпаком и халатом никто не замечал. С подачи Дыбенко они все называли меня «братишка» — и это нервировало. Но нервы — нервами, а дело делать было надо. Столовая и кухня — это место, которое просто одним своим существованием развязывало языки. Я накладывал макароны и слушал:
— … загружают уголь на Свальбарде, и направляются сюда. Ассамблея одобрила монополию Альянса на внешнюю торговлю — вот и пользуются. Пушнина, драгоценные металлы, древесина и сырая нефть. Еще продовольствие — но с этим у нас самих туговато.
— А когда их это интересовало? Оружие в обмен на поцелуй в задницу больше не работает… Теперь оплата — вперед.
Я мотал всё это на ус. Они вообще очень много говорили про Альянс и лаймов. Некоторые — восторженно, некоторые — со злобой. Пока Регент строил самодостаточную, автаркическую экономику, Ассамблея шла по пути интеграции в мировой рынок и готовилась занять нишу в которую нас пытались впихнуть уже четверть века. Аграрно-сырьевой придаток — вот как это называется. И, учитывая территории, куда мы загнали синих, сырье тут было на первом месте. Многие были этим довольны — Тревельян бы вспомнил термин «компрадоры».
— Брат мой дом отгрохал — в два этажа, и баню, а во дворе — дорожки гранитной плиткой выложил. Говорит, и моя доля у него лежит!
— А лес не жалко? Вековые кедры…
— А что лес? Нарастет! Лаймы кругляк берут — сколько привезешь. Складируют, а потом в сезон по Ларьегану конвоями вывозят — на баржах. И ни одна имперская скотина…
По всему выходило — территории лоялистов переживали экономический подъем. Экспорт рос бешеными темпами, и за счет этого уменьшались налоги, и народ вздохнул полной грудью — не весь, конечно. С «бывшими» разговор у синих был короткий. Кто не сбежал — того за ноги — и на виселицу. Заодно и жилищный вопрос решили — в конфискованные жилплощади заселяли семьи военных. Лояльность вознаграждается — так, кажется, сказал Дыбенко? Сюда, на Северо-восток, бежали все, кто не мог ужиться с Новой Империей, отсюда — к нам, бежали «бывшие» и те, кто был недостаточно лоялен.
