Я выдохнул и тихо прикрыл дверь. Николай справится. У него есть дар — он не просто знает, он верит в то, что говорит.
Григорий, стоявший рядом со мной в коридоре, довольно усмехнулся:
— Видели? Ковалев из Москвы — тот, что с бородой — уже записывает. А ведь сначала скептически смотрел.
— Скептики — это хорошо, — ответил я. — Их труднее убедить, но когда убедишь — они самые преданные сторонники.
* * *
На улице меня перехватил Ричард. Он выглядел взволнованным, но, в отличие от обычной английской сдержанности, его волнение было радостным.
— Егор Андреевич! Вы видели лекарей из Москвы?
— Видел мельком, когда их размещали, — ответил я. — Как они тебе?
— Это удивительно! — Ричард шел рядом со мной быстрым шагом, жестикулируя. — Я думал, пришлют закостенелых стариков, которые лечат кровопусканием и ртутью. А приехали молодые, жадные до знаний! Они смотрят на наши ампулы с эфиром как на святыню. Один из них, Илья Петрович, сказал, что в Московском университете о таком даже не мечтают.
— Аппарат Киппа им показал?
— Конечно! Они в восторге. Готовы учиться сутками. Егор Андреевич, мы создаем школу! Настоящую медицинскую школу!
Я улыбнулся, но насладиться моментом не успел.
Во двор завода влетела карета. Не простая — крытая черной кожей, с зашторенными окнами, без гербов, но запряженная четверкой мощных, взмыленных лошадей. По бокам скакали четверо всадников — не в форме, но выправка выдавала в них людей служивых, причем из тех, кто привык стрелять первым.
Карета резко затормозила у крыльца конторы, подняв облако пыли. Всадники тут же спешились, окружив экипаж кольцом, руки на эфесах сабель и рукоятях пистолетов.
Из кареты выскочил Иван Дмитриевич. Он выглядел растрепанным. Шейный платок сбился, на лице — серая бледность и капли пота.
Увидев меня, он буквально бросился навстречу.
— Егор Андреевич! Слава богу вы здесь!
— Что случилось, Иван Дмитриевич? — я шагнул к нему, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. — Война?
— Хуже, — прошипел он, хватая меня за локоть и таща в сторону от лишних ушей. — Человек. Там, в карете. Он умирает.
— Везите в лечебницу, к Ричарду, — быстро сказал я. — Зачем сюда?
— Только не в общую палату! — оборвал он меня. — Никто не должен видеть. Никто не должен знать, что он здесь. Егор Андреевич, этот человек… он прошел половину Европы. У него в голове информация, которая стоит дороже, чем весь ваш завод вместе с Тулой.
Я посмотрел на глухую карету. Изнутри не доносилось ни звука.
— Что с ним?
— Ранение. Получил где-то под Аустерлицем, или позже… черт их разберет, этих разведчиков. Пуля застряла в пояснице. Добрался до Москвы на чистом упрямстве. Там лучшие лекари руками развели — говорят, поздно, резать нельзя, помрет на столе. Но я вспомнил про вас. Про вашего англичанина. Про эфир.
— Вы везли его из Москвы в таком состоянии? — ужаснулся я. — По нашим дорогам?
— Мы везли его так бережно, как могли. Но ему плохо. Очень плохо. Егор Андреевич, если он умрет, не придя в сознание и не передав… — Иван Дмитриевич сглотнул, — … Все его старания пойдут прахом.
Я понял. Дело дрянь.
— Ричард! — крикнул я англичанину. — Готовь операционную! Срочно! Но не в общем зале. В перевязочной, той, что с отдельным входом. И никого из студентов! Только ты и я.
Ричард, мгновенно переключившись из режима восторженного профессора в режим военного хирурга, кивнул и побежал к лечебнице.
— Иван Дмитриевич, — скомандовал я. — Карету к заднему входу лечебницы. Охрану расставить по периметру. Никого не впускать и не выпускать.
* * *
Мы перенесли его на носилках. Это был мужчина лет сорока, хотя сейчас он выглядел на все семьдесят. Кожа желтушно-серая, натянутая на скулах так, что казалось, вот-вот лопнет. Глаза ввалились, губы потрескались и были покрыты черной коркой. От него исходил тяжелый, приторно-сладковатый запах гноя, который не мог перебить даже запах дорожной пыли и пота.
Он был без сознания, лишь тихо стонал при каждом движении.
— На стол, — скомандовал Ричард.
Мы переложили его на операционный стол, покрытый чистой простынью. Ричард тут же начал разрезать одежду.
— Что у нас? — спросил я, натягивая чистый халат и моя руки спиртом.
— Поясница, справа, — коротко бросил Ричард.
Он отвернул пропитанную сукровицей повязку на правом боку, чуть выше тазовой кости. Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие давно затянулось рубцом, но вокруг него все вздулось, кожа была багрово-синюшной, горячей на ощупь. Огромный нарыв, уходящий вглубь тела.
Ричард осторожно прощупал живот пациента. Тот даже в беспамятстве дернулся и застонал сквозь зубы.
— Гнойное воспаление нутра, — поставил диагноз Ричард. — Пуля вошла сбоку, застряла где-то в поясничной мышце или около почки. Организм пытался отгородиться, создал капсулу. Но дорога, тряска… Капсула, видимо, надорвалась или инфекция пошла дальше. Гной ищет выход. Если прорвется в брюшину — конец.
— Пуля там? — спросил я.
— Скорее всего. И пока мы её не достанем и не вычистим всё, он будет только угасать. Сепсис уже начался. Смотри на вены.
Я глянул. Темные дорожки воспаленных сосудов уже ползли от очага.
— Шансы?
Ричард посмотрел на меня. В его глазах не было страха, только холодный расчет профессионала.
— Без операции — ноль. С операцией… как Бог даст. Он истощен. Сердце может не выдержать эфира. Или шока.
— Делаем, — твердо сказал я. — Иван Дмитриевич сказал — он должен очнуться. Хоть на час.
Ричард кивнул.
— Готовь эфир. Я за инструментами.
Я подошел к столику с наркозом. Наша маска — проволочный каркас, обтянутый марлей и кожей. Флакон с эфиром — темное стекло, плотная пробка.
Иван Дмитриевич стоял в дверях, бледный как полотно.
— Выйдите, — бросил я ему. — Вам тут не место.
— Я должен…
— Выйдите! — рявкнул я. — Или встаньте в угол и не дышите.
Он отступил в тень, сжав кулаки.
Я наложил маску на лицо раненого. Начал подачу эфира.
— Дыши, брат, дыши, — шептал я. — Сейчас будет легче.
Раненый сделал несколько вдохов, потом дыхание начало выравниваться, мышцы расслабились.
— Готов, — сказал я, проверяя зрачковый рефлекс.
Ричард подошел к столу. В руках у него был скальпель — наша гордость, заказ из столицы — заточенный до бритвенной остроты.
— Вскрываю, — коротко сказал он.
Лезвие коснулось багровой кожи. Брызнула темная кровь пополам с густым, желто-зеленым гноем. Запах ударил в нос такой силы, что меня замутило. Иван Дмитриевич в углу издал сдавленный звук.
— Глубоко, — пробормотал Ричард, работая дальше скальпелем, расширяя надрез. — Полость огромная. Пуля… где же ты…
Он еще расширил разрез. Гной хлынул потоком. Ричард промокал рану тампонами, которые я подавал ему один за другим.
— Вижу, — выдохнул он через минуту. — Засела прямо у подвздошной кости. Рядом с нервным сплетением. Одно неверное движение — и нога отнимется навсегда.
— Доставай, — сказал я, следя за пульсом пациента. Пульс был нитевидный, частил. — У нас мало времени.
Ричард взял длинные щипцы — пулеизвлекатель. Медленно, миллиметр за миллиметром, он ввел их в рану. Послышался тихий скрежет металла о металл. Или о кость.
— Есть захват, — прошептал Ричард.
Он начал тянуть. Медленно. Осторожно.
Пациент дернулся, несмотря на наркоз. Я чуть-чуть добавил эфира.
— Еще немного… — Ричард был весь в напряжении, на лбу выступили капли пота. — Она прикипела… вот так…
С чмокающим звуком он выдернул инструмент. В щипцах был зажат бесформенный, сплющенный кусок свинца, покрытый темным налетом.
Ричард бросил пулю в металлический лоток. Дзынь.
— Теперь чистим, — сказал он, не расслабляясь.
Следующие двадцать минут мы промывали полость раствором марганцовки и кипяченой водой. Вымывали ошметки омертвевшей ткани, сгустки. Ричард установил дренаж — трубку, вырезанную из плотной кишки.
