— НАСА — неплохой пример, — осторожно начал я. — Но можно сделать лучше. Взять лучшее у них и адаптировать под наши реалии. Создать не просто административный аппарат, а единый мозговой центр, который будет координировать все исследования, все разработки. Где специалисты разного профиля будут работать вместе, без секретов. Где главным будет реальный, измеримый результат.
— Единый центр… — задумчиво проговорил отец. — С общим доступом к данным, с чёткими протоколами испытаний, с системой быстрого реагирования на проблемы… — Затем он грустно покачал головой. — Это очень смело, Сергей. Очень. Такие предложения… их могут и не так понять. Могут посчитать за… за пораженческие настроения. За неверие в силы наших отдельных коллективов.
— Я верю в наших инженеров, — твёрдо сказал я. — Верю больше, чем кто бы то ни было. Но они разобщены. Каждый варится в своём соку. А противник действует сообща. Мы проигрываем не в гениальности конструкторов, а в организации их труда.
Отец надолго замолчал, глядя в окно, где вовсю разгорался рассвет. Потом он тяжело вздохнул.
— Ты прав. Конечно, ты прав. — Он отпил уже остывший чай и поморщился. — Но это колоссальный труд. И колоссальное сопротивление. Многим… очень многим это будет невыгодно.
— Я предлагаю выиграть гонку, отец. Это всем выгодно, — спокойно парировал я, пожимая плечами. — И я знаю, как сделать так, чтобы информация дошла до нужных людей. Но мне нужна твоя помощь.
Отец посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
— Ты стал другим, Сергей, — задумчиво произнёс он. — Совсем другим. Не знаю, что на тебя повлияло — училище, эта история с Грачёвым… или ты просто повзрослел. Но мыслишь ты… масштабно. — Он покачал головой. — И от этих мыслей мне становится не по себе, потому что проблемы есть, глупо их отрицать. И они здорово нас тормозят.
Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и распахнул его. В кухню ворвался свежий утренний воздух. Чиркнув спичкой, отец закурил.
— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь ко мне. Его лицо утратило даже намёк на сомнения, а решимость сменила усталость. — Я поговорю с Главным Конструктором на эту тему. Осторожно, конечно. Не все твои идеи озвучу, сразу говорю. Только некоторые. О системе обеспечения надёжности и о координации. Посмотрю, как он отреагирует. — Отец слабо улыбнулся. — Думаю, ему будет… интересно. Особенно если преподнести это как развитие его собственных идей.
— Спасибо, отец, — с улыбкой поблагодарил я его. В ответ он лишь неопределённо повертел рукой в воздухе, мол, не за что ещё благодарить.
— Надеюсь, ты осознаёшь, во что ты ввязываешься, — проговорил он. — Это уже недетские игры. Это большая политика. Большие риски.
— Я понимаю. Но иначе нельзя. Иначе мы так и будем наступать на одни и те же грабли.
— Тоже верно, — согласился он, вероятно, предполагая не те грабли, о которых сказал я. — И вообще, это мне нужно сказать тебе спасибо. Ты здорово встряхнул меня. Заставил снова почувствовать вкус к работе. К настоящей работе. Эти записи в блокноте здорово отвлекали меня от навалившихся на работе проблем.
— О каких проблемах ты говоришь? — Задал я вопрос, который меня беспокоил с того самого утреннего звонка несколько недель назад.
Отец раздражённо цокнул языком, достал из пачки ещё одну папиросу, чиркнул спичкой. Пламя осветило его осунувшееся лицо с резкими тенями под глазами. Он затянулся так глубоко, что бумага затрещала, и выпустил густую, едкую струю дыма.
— На работе замучили, — прорычал он зло. Я даже удивлённо брови вскинул на мгновение, не думал, что он так умеет. — Проверки одна за другой. Словно кто-то специально насылает. Не работа, а сплошная писанина. Только и делай, что отчёты строчи да объяснительные пиши. Каждый чих — протокол, каждое решение — на утверждение в трёх инстанциях. Все тесты отложены, сроки горят, а мы сидим и практикуемся в правописании.
Отец замолчал, а я смотрел на него и думал, что это мне что-то напоминает. Не конкретные детали, а сама суть. Методичный, удушающий, бюрократический саботаж. Такой, что практически невозможно доказать, но который на деле оказывается эффективнее любой диверсии.
Будто услышав мои мысли, отец продолжил:
— У меня появилось стойкое ощущение, что кто-то мешает нам выполнять свою работу. Намеренно. Целенаправленно. Не просто какой-нибудь дурак на руководящем посту, а… Слишком системно всё. Будто всё направлено на то, чтобы замедлить, а то и вовсе похоронить некоторые направления. Особенно те, что связаны с… с большим космосом.
Отец нервно стряхнул пепел в пустую банку.
— Будто кому-то очень важно, чтобы мы в этой гонке проиграли. — Он горько усмехнулся и тут же неверяще покачал головой, словно не веря в свои же слова. — Бред, конечно. Кому в здравом уме понадобилось пилить сук, на котором сидишь? Если наше развитие в космической отрасли застопорится, то от этого проиграют абсолютно всё.
А вот я не был бы так в этом уверен. Особенно если вспомнить о покровителях Грачёва, которые желали выкрасть документы отца. Вспомнилась мне и та самая поломка самолёта седьмого ноября шестьдесят четвёртого. Если бы тогда замысел тех, кто стоял за тем инцидентом, реализовался… В стране мог бы начаться настоящий хаос.
А в условиях хаоса и смены власти проиграть космическую гонку — дело пяти минут, как говорится. Кто знает, чьи интересы на самом деле стояли за тем провалившимся заговором и продолжают ли они действовать теперь, другими, более изощрёнными методами.
Пока я об этом размышлял, отец докурил папиросу и затушил окурок с каким-то ожесточением.
— Ладно, хватит на сегодня разговоров, — он потянулся к ручке окна и захлопнул створку. — Пора спать. Голова уже не варит. А мне ещё собираться в дорогу. Вечером снова в командировку укачу.
— Спокойной ночи, отец, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Постарайся отдохнуть как следует.
— Ага, — он безнадёжно махнул рукой и вышел из кухни, оставив меня в одиночестве.
Я принялся убирать со стола и мыть чашки, мне нужно было обдумать всё сказанное. Разговор с отцом получился именно таким, на какой я и рассчитывал.
Да, я не могу раскрыть ему всё, что знаю. Но в моих силах подтолкнуть его в нужном направлении, заставить задуматься, увидеть иной путь. Механизм запущен, и теперь нужно ждать, чтобы шестерёнки начали проворачиваться. И я прослежу, чтобы они постепенно набирали обороты.
Помимо этого, у меня была и другая важная проблема. Я подошёл к окну и приоткрыл форточку, чтобы кухню проветрить. Если я не смогу решить эту важную проблему, всё остальное может потерять смысл. Или в лучшем случае невероятно осложниться.
До января шестьдесят шестого оставалось всё меньше и меньше времени. Если я справлюсь с этим, тогда это изменит один из ключевых узлов истории. И я понятия не имею, к чему это может привести. Возможно, уже сейчас та история, которую я знал и помнил, давным-давно изменилась, не без моего участия.
Рассвело. Крыши домов окрасились в бледно-розовые тона. Где-то там, за этими крышами, в своих квартирах, спали или уже просыпались люди, от которых зависело будущее.
Я развернулся на пятках и пошёл в свою комнату. На сегодня и правда хватит о судьбах мира. День был невероятно долгим и насыщенным. Мои тело и мозг требовали покоя и отдыха.
* * *
Волгоград.
Наталья Грачёва сидела у столика в небольшом кафе на одной из волгоградских улочек, сжимая в ладонях чашку с дымящимся какао. День выдался промозглым, с колючим ветром и низкими серыми облаками, предвещавшими скорый дождь. Да и вообще октябрь в этом году явно не собирался баловать теплом.
Она взглянула в запотевшее окно, за которым сновали прохожие, кутаясь в пальто и плащи, и лёгкая улыбка тронула её губы. Всё-таки она чертовски соскучилась по родному городу. Москва, конечно, была столицей, городом возможностей, но Волгоград… Волгоград был её сердцем. Здесь каждый кирпич, каждый переулок был наполнен воспоминаниями.
