Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович

Юлька нащупала зажигалку. Ее неверный огонек разогнал по углам дрожащие тени. Трясущейся рукой Юлька нашарила сигарету, которую стрельнула накануне у сестры Тани. Опять все тот же кошмар. То ли температура, то ли монастырская атмосфера действуют так угнетающе. Юльке не хотелось даже думать о том, что это прорываются сквозь психические защиты воспоминания о последних часах, проведенных в сельве. Что-то произошло с ней на поляне, заросшей тростником, на опушке джунглей, у дерева с гигантскими корнями, вывороченными из земли. Что-то невыносимо страшное случилось там. Юлька прикрыла глаза; в голове мелькнул образ всадника на пегом коне и исчез, стертый страхом.

Юлька не хотела признаваться себе, но в глубине души понимала, что влипла, пожалуй, в историю намного серьезнее, чем упрямое бодание с цэрэушниками. Пожалуй, она предпочла бы сейчас любые конфликты с живыми и рациональными людьми той черной неизвестности, которая поджидала ее в монастыре.

Надо было отдать Броненосца, подумала Юлька, проваливаясь в тяжкий, полуобморочный сон. Надо было отдать, и пусть бы они сами разбирались… с этим…

По мере того как спадала лихорадка, Юлька все чаще выбиралась из своей комнаты. Никто не мешал Юльке бродить по монастырю, заглядывать в любые помещения, гулять по стенам, любуясь на закатные болота. И как же ей было здесь странно! Больше всего Юльку пугала галерея ретаблос. Примитивные изображения звероподобного святого наводили на девушку панический ужас: стоило ей подольше посмотреть на это неуклюжее тело, маленькую злую голову с нимбом, и сердце начинало колотиться, как бешеное, лоб покрывался липким потом, и казалось, что в глубине души начинает клубиться плотная тьма, готовая вот-вот прорваться наружу. Юлька старалась проходить мимо, не поднимая глаз. Галерея опоясывала все здание, так что избежать столкновения со своим страхом Юльке не удавалось; она попыталась было найти сквозной путь, но столкнулась еще с одной странностью: сердцевина монастыря была недоступна. Одолевая слабость, Юлька несколько раз обошла его, чтобы убедиться: все помещения монастыря располагались по периметру, а центр окружала толстая стена. Если в ней и были какие-то двери, то Юлька их не нашла. Казалось, монастырь выстроен вокруг монолитной скалы… или другого здания, намного более древнего. Иногда Юлька видела его во сне: черная башня, подсвеченная дьявольским синим пламенем, и выходящий из нее святой Чиморте. Юлька пыталась бежать, но взгляд Зверя парализовывал ее, и монахини с пустыми лицами вели ее за руки на самую вершину, и Броненосец куском льда стучал по ребрам… Юлька просыпалась, давя хриплый вопль, и подолгу лежала без сна, гадая, насколько реален ее кошмар.

…Монахини… Одни — смуглые, круглолицые, с обветренной медной кожей и большими загрубевшими руками — индианки из окрестных деревень, променявшие монотонную крестьянскую жизнь на служение странному святому, с тоской и страхом, навечно застывшими в глубине глаз. И другие — светлые, юные, равнодушно-счастливые, скользящие мимо, как лунные блики. Их было не много, но каждый раз, столкнувшись с такой монашкой, Юлька изнывала от любопытства, пытаясь понять, каким ветром принесло в монастырь этих девушек. Но как-то было ясно, что спрашивать об этом не стоит. Возможно, это призраки, думала Юлька, когда температурная муть снова загоняла ее в постель. Девушки с фарфоровой кожей. Прозрачные тени мужчин с синеватыми прожилками на холодных лицах. Это призраки, плоды лихорадки, малярийные мечты о прохладе и чистоте…

В этот раз обед и лекарства принесла сестра Таня. Юлька искренне обрадовалась ей… ну хорошо, не ей, а очередной сигарете, которую собиралась стрельнуть у монахини. Сама Таня ее слегка пугала — иногда Юльке казалось, что в одном теле уживаются две девушки: одна — веселая и снисходительная гедонистка, другая — жестокая и фанатичная жертва какой-то загадочной трагедии… Пока Таня пристраивала поднос на тумбочку, Юлька исподтишка наблюдала за ней. Вроде бы сегодня монахиня пребывала в своей жизнерадостной ипостаси.

— Выглядите прекрасно, — сказала Таня и мимолетно коснулась лба Юльки, определяя температуру. — Чувствуете себя лучше?

— Намного! Мне бы встать уже… Думаю, я даже могла бы добраться до Камири!

— Рано, — отрезала Таня. — Юлька вздохнула, и монахиня слегка смягчилась: — Встать, пожалуй, уже можете. Ненадолго. Но ехать куда-нибудь… Вы же не хотите рухнуть в обморок на полдороге в Ятаки?

— Не хочу, — вздохнула Юлька.

Обратный билет уже не играл никакой роли — самолет улетел позавчера. Хорошо еще, предупредила бабушку, что, может быть, задержится… По крайней мере, в Москве никто не паникует и не хватается за сердце. Однако уклончивость сестер уже начинала настораживать. Юлька все отчетливее испытывала дежавю — ситуация все больше напоминала первые дни в лагере цэрэушников, когда все вокруг делали вид, что она свободный человек, и при этом держали ее в плену… Собираются ли вообще выпускать Юльку из монастыря? Она чувствовала себя вполне терпимо — температура уже спала, ничего не болело, ну, слабость… но не настолько серьезная, чтобы не добраться до нормальной больницы, в которой можно было бы долечиться. И ни Таня, ни мать Мириам не могли этого не понимать — однако до сих пор вели себя с Юлькой как с тяжелобольной. Непонятно, правда, зачем хитростью удерживать ее на болотах… Юлька вспомнила затаенную тоску в глазах сестер, — такую же едва заметную, как жесткость и готовность броситься в драку — в глазах приятелей Алекса, «туристов из Вашингтона».

Что-то здесь было нечисто. Смутная тревога. Необъяснимое беспокойство. Дежавю. И эти сны, эти еженощные кошмары, в которых Юльку снова и снова искал яростный взгляд голодных глаз.

— Как вы стали монашкой? — по наитию спросила Юлька.

— Да так же, как и вы, — откликнулась Таня. Юлька поперхнулась дымом и закашлялась, выпучив глаза. — В смысле, так же, как и вы, как и все здесь, встретила кое-кого, — поправилась Таня, заметив Юлькин испуг, но было уже поздно.

Тяжелые, неотвратимые шаги. Горячее дыхание, пахнущее кровью и гнилым мясом, вырывается из плоской многозубой пасти. Голод, жадность, бешеный напор, злобное желание и яростная тоска. Густой мех, покрытый каким-то зеленоватым налетом — как будто сама сельва превратилась в одеяние для своего властелина… Беззвучный крик рвет горло. Юлька падает и сжимается в комок, вжимается, вминается в мягкую землю, под жалкую защиту тростников, но тростники предают ее, и земля предает ее — не прячут, выставляют напоказ, выпихивают навстречу своему безумному хозяину… «Встретила кое-кого».

Юлька изо всех сил сжала руку в кулак и закусила костяшки, чтобы подавить крик. Воспоминания нахлынули разом, смахнув все защиты, как вздувшаяся река — жалкий плетень. Чей-то жуткий, парализующий смех, испуганные проклятия американцев за спиной, бешеный, рвущий жилы бег через тростниковые заросли и тот, кто ждал ее на другой стороне… И промчавшийся мимо всадник на пегом коне, посмотревший на нее, как на ненужный предмет. И узкая прохладная ладонь на лбу, и корявый английский: «Эй, леди, вы живы? Живы?» Легкий запах духов и неожиданно сильные руки, помогающие взгромоздиться на мула. Жесткое, будто застывшее лицо. И прозвучавшее имя — Чиморте, имя, от которого становились дыбом мельчайшие волоски на всем теле…

— Возлюбленный мой, что однажды проснется и вернет себе эту землю, — негромко говорила Таня. — Себе и всем нам. То, что не удалось святому Эрнесто, совершит кто-то другой… А пока я служу ему, чем могу.

У Юльки вдруг появилось подозрение, что преемником святого Эрнесто Таня считает себя, и от этого ей стало слегка не по себе. В том, что фамилия этого Эрнесто — Гевара, Юлька ни на секунду не усомнилась.

— И вы…

Юлька замялась, не зная, как спросить. Вы что, сразу влюбились в чудовище и пошли в монастырь? Вы бросили свою жизнь и посвятили себя зверобогу только потому, что встретились с ним? Вы даже не пытались сопротивляться? А если пытались — то почему сдались? Или каждая, кто встретит Чиморте, обречена запереть себя в древних стенах посреди болот? «Я не хочу!» — хотела закричать Юлька, но удержалась. Кажется, ее никто не собирался спрашивать…