Между тем рукраб посмотрел на меня странно-оценивающе, но возражать не стал, только пробормотал:
– Хиловат, но, поди, не сдохнет до весны… – И уже в полный голос гаркнул: – Че вылупился? Назвался, быстро!
«Во что я только ввязался!» – мелькнула в моей голове паническая мысль, но отступать было поздно.
– Обухов! – отрапортовал я и поспешно попятился в злорадно улыбающийся чужой беде строй.
– Кто еще безработный? Радуйтесь, сволочи, [нецензурно] на благоустройстве! – подтвердил мои мысли нарядчик. – А ну, шаг вперед! Слева направо, фамилия!
После краткой финишной переклички я ожидал окончания затянувшегося чуть не до обеда спектакля. Но нет, самую интересную часть организаторы приберегли напоследок: распределение вакансий в женской части дружного каторжного коллектива, как минимум половину которого составляют подруги и подельницы уголовников.
Хит сезона – домработница-кухарка для доблестных бойцов-красноармейцев! Потребность – двадцать человек! Подвох, по многочисленным грязным намекам, очевиден даже мне: главной обязанностью женщин станет отнюдь не приготовление еды, но самый тривиальный интим.
«Неужто силком в проститутки загонять прямо тут будут?» – мелькнула обескураживающая мысль.
Подтверждая опасения, истошный крик бабского скандала взорвал угрюмую воркотню строя, но скоро я едва мог сдержать удивление: получить ценную работу в должности проститутки не кинулись только старухи – все равно не возьмут. В стороне осталась лишь жалкая кучка охреневших от прямоты посыла каэрок.
– Жизнь их уже снасильничала, солдатики не добьют, – тихо заметил мне в ухо Михаил Федорович. – Поверь, не страшно бытовать подобным образом после воровской малины или рабочего барака… Тепло и сытно. Еще, глядишь, детишек приживут да замуж выскочат.
Отбор затянулся без малого на час…
Охрана без всякого стеснения лапала кандидаток, впрочем, в стремлении попасть в личные кухарки они были и сами не прочь потрясти вислыми сиськами или толстой задницей в куче грязных тряпок. Надсмотрщики наперебой хвастались, демонстрируя изголодавшимся мужикам особо симпатичные и наименее потасканные жизнью экземпляры особей женского пола.
И надо сказать, что многим из каторжан процесс явно нравился: видать, не прививают особой стыдливости семейные бараки, где в порядке вещей заниматься любовью за ситцевой занавесочкой.
Меня же подобный первобытнообщинный эротизм скорее смешил – как чуть ли не первое развлечение за год заключения.
Наконец скороспелых подруг красноармейцев построили в короткую колонну и увели от – а вернее, для – греха прочь из лагеря. Остались лишь будущие прачки – иных вариантов местное штатное расписание на зиму не предусматривало.
Под самое закрытие утренней линейки пожаловал самолично товарищ Курилко со свитой. С довольной мордой выслушал десяток «здра!», прошелся туда-обратно вдоль строя, вглядываясь в лица и задумчиво похлопывая стеком по белому голенищу шикарных бурок.
– Ты! – Стек вдруг уперся в грудь одной из каэрок, старательно прикрывающей лицо платком. – Выйти из строя! Как зовут? Громче!
– Татьяна. – Я с трудом смог расслышать тихий голос, принадлежащий совсем молодой девушке.
– Ба! Какая встреча! – обрадовался Курилко. – Мадемуазель Кавелина! Как же, помню, помню… И папашу твоего полковника тоже не забыл.
Кажущийся непропорционально огромным на фоне женщин, затянутый в кожу и ремни чекист шагнул вплотную к арестантке, поднял лицо пальцами за подбородок, вгляделся, хищным движением стянул назад платок.
По холодному ветру рассыпались рыжие волосы…
Девушка попробовала вырваться, и я на мгновение увидел ее юное лицо с веснушками и глаза – огромные глаза, прямо как в аниме.
– А ты ничего… Похорошела с тех пор, – сделал вывод начальник лагеря. – Эй, кто тут командует? Она со мной пойдет, запиши!
– Нет! – Девушка отчаянно забилась в руках Курилко. – Нет! Нет! Никогда в жизни!
– Да куда ты денешься, дуреха?! – Он удивился, похоже, совершенно искренне.
Не веря в категоричность отказа, пригнулся ближе, не иначе для поцелуя…
Ответом стала звонкая пощечина.
– Ха-ха-ха! – заливисто, но искусственно рассмеялся главвертухай, отшатываясь от арестантки. – Норовистая кобылка попалась!
Он полез в карман и вытащил сверкнувшую камнями и желтым металлом цепочку, растянул ее в руках, примеряя.
– А как насчет такой уздечки? – спросил вроде как ласково.
– Лучше смерть, чем лапы палача! – отрезала девушка и с мрачной решительностью потянула платок обратно на голову.
– Сдохнуть тут запросто… – зло процедил Курилко, пряча украшение. – В карцер? Нет, там ты действительно сдохнешь к утру без толку. О! – Он черкнул стеком вниз по животу жертвы. – Да ты, милая, никак к побегу готовишься? Произвести личный досмотр!
– Ох, бабоньки, какая дура… – раздался из женского строя одинокий вскрик, в котором зависти слышалось куда больше, чем сочувствия.
Из-за спины чекиста подскочили сразу несколько помощников, и буквально через несколько секунд девушка стояла на снегу совершенно голая. До этого момента мало кто сочувствовал дерзкой мамзельке, но теперь…
Завистливый свист, тупой гогот, скабрезные комментарии вдруг застыли в воздухе и упали на землю злым матом – колдовство красоты сберегло чистоту даже в такой куче грязи, как Кемперпункт.
– Прелесть-то какая, – без изысков перекрестился один из моих соседей. – Жалко!
– Як на картине, тильки краше, – вторил ему другой.
– Настоящая Дафна! – шумно выдохнул Михаил Федорович, видно припомнив один из библейских сюжетов. – Где же тот бог, что обратит ее в ледяной лавр?!
– Ага, – подтвердил я невпопад, куда мне с российской средней школой супротив его гимназии. Добавил машинально: – Pornotube отдыхает.
Девушка просто стояла, широко раскинув в стороны руки. Не кричала, не пыталась прикрыться или поднять свою одежду. Стояла и с легкой улыбкой смотрела своими огромными глазами чуть поверх наших голов, куда-то в сторону Белого моря, и студеный ветер играл с ее волосами.
Я впервые осознал даже не разумом, а всеми чувствами – от обоняния до вожделения – силу и смертельную опасность соловецкой власти. Накатил ужас от сопричастного бессилия: ведь даже если Курилко начнет отстреливать по одной оставшихся каэрок, сотня озверевших каторжан не бросится разрывать на куски сявок, охрану и самого начальника. Они и я, все как один, до последнего будем держаться трусливого ожидания, надежды, что именно вот этот удар смоленской палки или пули будет последним. Будем покорно думать, что бунт зимой может кончиться лишь гибелью всех участников, да и вообще, Татьяна сама виновата – могла бы обойтись без глупой провокации. В конце концов, ее ждала не самая страшная участь, наоборот, сохранила бы и жизнь, и здоровье… От бабы не убудет!
Минута текла за минутой, все ярче белела на морозе кожа девушки, и с губ Курилко так же неторопливо и плавно сползала глумливая улыбка. Ее сменяла растерянность.
До распорядителя жизни и смерти Кемперпункта начало доходить: это не он унижает девушку – это Татьяна показывает ему настоящее место. Она оказалась сильнее, она доказала это ему и нам, да так, что ее убийство стало бы пусть крохотной, но все же легендой.
Надо признать, начальник лагеря показал себя не конченым идиотом – он все понял и… сдался. Махнул рукой, что-то пробормотал про безмозглых баб и побрел прочь от позора крупными шагами.
Но я как будто вживую читал его мысли!
Ох, как он проклинал себя за устроенный театр. Не учел, что на миру и смерть красна. Нет бы все сделать ночью, подло, под покровом темноты. Скрутить, изнасиловать, избить, изломать, стереть эту улыбку непереносимой болью – ведь в мире нет людей, которые способны терпеть боль бесконечно. Теперь уже не выйдет, только сделать вид, что забыл, и реально забыть свое унижение, да не вспоминать, чтобы не вспомнили другие. А эту сучку… Растереть в пыль! Обязательно, но потом, чужими руками. Случая не придется ждать долго…
