Я рванул вперёд — короткий выпад, вся сила в ударе. Он лениво перехватил запястье и швырнул меня в сторону. Плечо обожгло, меч едва не выпал.
— Видишь? Сопротивление не имеет смысла.
— Может, и так… — поднялся я, чувствуя, как внутри поднимается глухая ярость. — Но ты не получишь удовольствия от этого сражения.
Он хрипло рассмеялся. Я шагнул, ударил — снова и снова. Тьма подставляла себя вместо щита, и мои усилия разбивались о неё, как волны о скалу. Он даже не торопился отвечать.
Потом — одно простое, почти незаметное движение: поворот кисти, ледяная вспышка и клинок вылетел из руки. Металл звякнул внизу и пропал в бездне.
— Нет…
Пальцы онемели. Я остался безоружным. Впереди тварь, сильнее которой мне не доводилось видеть. За спиной — пропасть. Так себе перспективы.
Ловец склонил голову набок, будто разглядывал интересный экспонат.
— Вот и всё, мальчишка, — сказал он спокойно. — Теперь у тебя не осталось ничего.
Наивный. Да ещё недавно у меня и этого не было. И я всё равно не сдавался
Удар — быстрый, тяжелый. Грудь вспыхнула болью, воздух вырвало из лёгких, ребра хрустнули. Меня швырнуло на камни; я замер у самого края. Жаль, ещё немного и можно было бы свалить отсюда... в пропасть.
Мир плыл. В глазах темнело. Но сознание цеплялось за каждую крупицу жизни. Я сел на колено, рот наполнился кровью.
Он приближался размеренно, как похоронный колокол отбивая шаги.
— Слабо, — прозвучал приговор. — Ты сломлен.
— Нет, — выдохнул я. — Ещё не конец.
Уперев ладони в холодный камень, я поднялся. Пусть надломленный и пустой — но не на коленях.
Его рука, холодная, практически ледяная, сомкнулась на моей шее и приподняла меня над землёй. Воздух исчез. Пальцы беспомощно сжались на его запястье, пытаясь ослабить железную хватку.
Синие глаза вспыхнули ярче, прожигая насквозь. Голос прозвучал прямо в голове:
— Ты упрям. Но всё равно проиграл. Я выпью твою душу. Ты станешь пустой оболочкой, марионеткой. — Пальцы сжались сильнее, мир потемнел. — Я отправлю тебя в твой мир. К тем, кого ты защищаешь. И ты убьёшь их всех. Своими руками.
***
Но до этого дня ещё далеко. А пока что я был всего лишь третьим сыном провинциального барона — «нулём», которому велели забыть о магии. И всё началось с дождя и удара по самолюбию.
***
Дождь стучал в оконное стекло моей каморки под самой крышей, вторя стуку сердца. Не нервному, чёрт побери, а яростному. Горячая волна всё ещё бежала под кожей, кулаки сжимались сами собой. Я чувствовал каждый мускул, каждую жилу, налитые кипящей мощью. Дар личного усиления — вот он, всегда со мной, мой верный и единственный козырь.
Этого козыря хватило, чтобы уложить в грязь посреди двора Гришку, старшего конюха, который позволил себе отпустить шутку насчёт «безродного барчука». Хватило одного удара. Неподготовленного человека он бы убил. Гришка же просто отлетел на пять шагов, рухнул в лужу и смотрел на меня округлёнными от ужаса и боли глазами.
Этот взгляд и привёл сюда отца.
В дверь не постучали. Её распахнули, и в проёме встал он, барон Львов, хозяин Саратовского удела, маг Жизни. От него пахло дождём, дорогим табаком и ледяным гневом.
— Кирилл. — Голос у него был тихий, но тяжёлый. От этого становилось ещё страшнее.
Я не сдержался. Мне никогда не удаётся сдерживаться.
— Он первый начал! — вырвалось у меня, отчётливо чувствуя, как по щекам разливается мальчишеский жар. — Он сказал, что я… что я…
— Что ты — третий сын, — холодно закончил отец. — И что тебе место в конюшне, а не в главном доме. Это правда, Кирилл. Горькая, но правда.
Он вошёл в комнату. Его взгляд скользнул по голым стенам, по стопке книг по базовой теории стихий — всё, что я мог себе позволить, и остановился на мне. В его глазах не было ненависти. Была усталая досада. Как о недоразумении.
— Ты силён, я не спорю. Твой дар усиления мог бы сделать из тебя великого воина. Стража при каком-нибудь князе. Но ты… — он с отвращением махнул рукой, — ты тратишь силы на эту… ересь. На попытки выжать воду из камня. Ты не маг. У тебя нет дара. Ты — пустота. Ноль.
Каждое слово било точнее любого кулака. Я чувствовал, как внутри закипает та самая ярость, та самая сила, что готова была смести всё на своём пути. Но против его спокойного, непререкаемого тона она была бесполезна.
— Я могу! — мой голос стал хриплым, кулаки сжались так, что кости затрещали. — Я чувствую их! Огонь, воду, землю… Я просто… мне нужно больше времени!
— Времени? — Отец усмехнулся коротко и беззвучно. — У мира нет времени на тебя, мальчик. Пока ты тут медитируешь над свечкой, пытаясь заставить её вспыхнуть ярче, Разломы пожирают наши земли. Твои братья уже ведут отряды на очистку малых аномалий у границ удела. А ты? Ты бьёшься с конюхами.
Он подошёл ко мне вплотную. Так близко, что удалось разглядеть седину в его бороде, усталость в глазах человека, который ночь напролёт латал раны солдат после рейда в очередную дыру в реальности.
— С завтрашнего дня твоя работа — конюшня, — произнёс он тихо. — Это твоё наказание на ближайший месяц. Забудь о магии. Найди себе занятие по плечу. Это моя последняя милость.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Из щели несло влажным холодом и запахом мокрой липы.
Я стоял, дрожа от бессильной ярости. «Пустота». «Ноль». «Забудь». Они все так думали. Все. И Гришка-конюх, и мои блистательные братья, и вот теперь он.
Сила личного усиления бушевала во мне, требуя выхода. Разнести эту комнату в щепки. Снести пол-особняка. Но что это изменит? Останусь тем же нулем, только ещё и бешеным.
Нет. Так не пойдёт.
Я не помню, как оказался на улице. Дождь хлестал по лицу, сливаясь с чем-то горьким и солёным на губах. Шёл, не разбирая дороги, глухой и слепой от ярости. Прочь от него. Прочь от всех.
Мне нужно было доказать. Не им, чёрт с ними, с ними со всеми! А себе. Что то, что живёт во мне — этот хаос стихий внутри, эта пропасть, которая высасывает всю мою энергию ради жалкой искорки, — оно не просто так.
Лес принял меня молча. Влажная темнота сомкнулась за спиной. Я шёл всё глубже, пока не рухнул на колени у подножия старой сосны, раздираемой грозовыми шрамами.
И тут я почувствовал.
Нечто странное. Тихое, настойчивое, порочное. Слово зов. Шёпот из самой глубины мира.
Воздух впереди колыхался, как марево над раскалённым камнем. Он был нездоровым, липким. От него слезились глаза и сжималось горло.
Разлом. Малый, судя по всему. Один из тех, что бароны обязаны чистить. Отец, наверное, уже знает о нём. Завтра сюда придут братья с отрядом стражников. Героически зачистят и получат свои лавры.
А что если… Что если зайти туда?
Без приказа. Без одобрения. Одному.
Сумасшествие. Самоубийство. Именно то, что от меня все ждут.
Я поднялся. Сердце колотилось где-то в горле, но уже не от ярости. От леденящего, пьянящего ужаса. От вызова.
Один шаг вперёд. Затем другой.
Воздух затрещал, заскрежетал, будто рвалась ткань мироздания. Мир передо мной поплыл, закрутился в воронку из сломанных красок и невыносимого грохота.
И рывок за грань.
Мир перекосило, вывернуло наизнанку. Я падал вбок, закручиваясь в спираль из сломанного света и звуков, которые пытались доломать сознание. Шаг в разлом был лучшим решением за всю мою жизнь, единственным полностью самостоятельным, ещё и, похоже, последним.
Земля ударила меня по лицу. Влажная, холодная, но не знакомая. Она была липкой, отдавала сладковатой гнилью и озоном. Я откашлялся, поднялся на локти. Тошнота отступала, уступая место животному, первобытному ужасу.
Лес. Но не наш, саратовский. Деревья здесь были слишком высокими, слишком прямыми, словно чёрные, мокрые иглы, вонзившиеся в багровое небо. Ни солнца, ни луны — лишь тусклое, пульсирующее марево, от которого слезились глаза. Воздух был густым, его приходилось проглатывать, и на языке он оставлял привкус железа и пепла.
