С одной стороны – для здоровья полезно, теперь арестант, потерявший теплое, наверняка дорогое место, побоится ко мне сунуться. Да и чужая шпана обойдет стороной.
Только надо признать: до ужаса противно чувствовать себя парнокопытным…
Зачем он бабку в Питере приплел? Намек на будущее сотрудничество? Эдакая рисовка перед соратничками, типа «выдумал, а этот дурак и поверил»? Пустил любопытных на ложный путь? Или просто объяснил покровительство в прошлом?
Стоит ли по этому поводу ломать голову? Разумеется, нет!
При таком источнике ништяков, как электростанция, подготовиться к побегу – сущий пустяк. Пусть катятся к чертовой матери фанатики-чекисты в обнимку с социально близкими рэкетирами-уголовниками. С хорошей едой, здоровый, не изломанный тяжелой работой… Да я шутя уйду и от тех и от других!
Но – стоп! В лагере нельзя даже думать о побеге!
Вдруг кто-нибудь прочитает мысли?
Глава 7
Ночью все кошки серы
Окрестности города Глухова, апрель 1930 года
(3 месяца до рождения нового мира)
Проснулся я чуть за полночь, от сильных толчков.
Состав тормозил экстренно и как-то явно неправильно, дергаясь, стуча и вихляя из стороны в сторону, а чуть позже и вовсе остановился, судя по виду из окна – буквально в чистом поле.
На насыпи засуетились тусклые фонарики поездной бригады, кто-то бегом метнулся назад по путям, не иначе за помощью, кто-то – далеко вперед, но большая часть неспешно сползалась к локомотиву.
Тело повиновалось с трудом, но мне все же удалось с первой попытки дотянуться до стакана, сползшего на самый край столика. Холодный вчерашний чай пошел как нектар, тиски вокруг горла ощутимо ослабли, зато со стопора сорвалась головная боль.
– Вроде и выпили с Бабелем совсем немного, – тихо посетовал я на судьбу, стараясь не разбудить Якова. – На закуску грех жаловаться, не иначе отвык организм от социалистического пойла.
Хотя тихий голос здравого смысла подсказывал: дело в количестве…
Накинув пиджак – оказывается, я завалился спать не раздеваясь, сразу после обеда, – выполз в коридор в поисках спасения.
Не напрасно – заспанный проводник оказался на своем боевом посту и охотно вытряс из гнутого жестяного цилиндрика с надписью Melubrin подозрительную бурую таблетку обезболивающего. В ответ же на благодарность – немедленно предложил стакан чая. Видимо, алгоритм работы не предусматривал иного способа получения чаевых.
– Кстати, почему стоим? – поинтересовался я, выкатывая из кармана полновесную двадцатикопеечную серебрушку.
– Опять паровоз забурился, – охотно успокоил меня вагоноблюститель. – Не извольте-с волноваться.
– И надолго он… э-э-э… это самое?
– Часа на три-с… – Рука проводника дернулась в район лба перекреститься, но он вовремя спохватился и, глубокомысленно подергав нос, с подкупающей откровенностью продолжил: – Если Борька – машинист он у ремонтников на дистанции – бельма свои поганые опять не зальет.
– Часто он так? – участливо уточнил я.
– Не могу знать-с, – неожиданно резко отрапортовал собеседник, устыдившись или испугавшись сказанного.
И то верно – количество аварий на железной дороге легко отнести к государственной тайне, а разглашение поощрить «пятерочкой».
Продолжать расспросы я не стал. Спешки нет, никто не ждет нас с Яковом на перроне столичного вокзала. Совсем наоборот, я давно ловил себя на мысли, что откровенно побаиваюсь этого страшного, насквозь коммунистического города, а особенно – предстоящей миссии, и не прочь хоть на целую неделю остаться в старорежимном комфорте вагона СВПС. Пусть даже он просто стоит где-то в поле между Киевом и Москвой.
В сон не тянуло, что в общем-то и неудивительно после десяти часов в постели. Поэтому я свернул в сторону тамбура и скоро, спрыгнув на насыпь, любовался вмятыми костылями, сорванными подкладками под рельсы, а также – глубокими бороздами в шпалах и балластном песке.
– Нам-то нешто переживать, – пояснил с высоты подножки вышедший проводить меня проводник. – Бригада на паровозе дюже классная… Да вагон железный, крепкий. Вот давеча слыхал: на спуске к Семи пригородный не затянулся вовремя и с пути соскочил, такое знатное телескопирование вышло!
– Погиб кто-нибудь? – полюбопытствовал я не по нужде, а скорее по не до конца выветрившейся привычке двадцать первого века.
Но собеседник уже исчез, похоже в очередной раз коря себя за болтливость.
Я же направился к локомотиву, опасливо поглядывая на состав, каким-то чудом оставшийся стоять на покореженном пути. Несколько вагонов расцепились, но лишь следующий за тендером – скинуло, перекосило и покоробило, немного не перевернуло.
Рядом с ним лежали и сидели несколько человек да суетились помощники-попутчики, которыми властно командовала пожилая женщина-врач. К счастью, все живы – отделались переломами, ушибами и вывихами.
Скоро мне стала понятна и этимология слова «забурился»: все повреждения полотна тянулись к сошедшей с рельсов передней оси паровоза. Там же кипела основная работа: смачный мат и стук кувалд.
Железнодорожники, снующие туда-сюда с ломами, лопатами, винтовыми домкратами и прочей малой механизацией, зло зыркали на немногочисленных зевак из числа пассажиров, однако глазеть не мешали.
Простояв с четверть часа, ничего интересного в их работе я не обнаружил, только озяб и поплелся назад, пытаясь понять, чего мой организм желает более – поспать, почитать или поесть.
Двинулся состав часа через четыре, когда первые лучи восходящего солнца показались из-за далекой щетки леса.
Отложив в сторону смартфон с очередным учебником, я с интересом смотрел в окно на путейцев, которые ловко продолжали устранять последствия аварии чуть не прямо под колесами ползущего как черепаха вагона.
В купе кто-то тихо поскребся.
Не ожидая подвоха, я приоткрыл дверь – и не успел опомниться, как в узкую щель просочилась высокая, но нескладная девочка лет пятнадцати. Ее симпатичную, но против местных традиций непокрытую головку сильно портила короткая стрижка, вернее, ежик едва начавших отрастать волос – визитная карточка завшивленной страны. Однако лучше уж так, чем видеть желтоватые чешуйки гнид, сыплющиеся на плечи из-под шапки или платка.
– Привет, – обратился я к ней, по старой привычке напялив на лицо старательную детскую улыбку. – Как тебя зовут? От родителей прячешься?
Она молча кивнула, быстро опустила глаза в пол, разгладила руками несуществующие складки на подоле потрепанного, но очень приличного по местным меркам платья, а затем прошептала:
– От кондуктора… – И продолжила, жалобно всхлипнув: – Потерялась я… Дяденька, можно я у вас останусь? Ну хоть до следующей станции? Пожалуйста!
– И откуда ты такая красивая взялась? – попробовал я урезонить нахалку вопросом.
В самом деле, не с поля же она заскочила, наверняка из соседнего вагона. Говорит по-городскому бойко, одета более-менее прилично. На ногах – а обувь по нынешним временам главная ценность гардероба – высокие туфли на каблучке, с застежкой на пуговицах. Разумеется, их не признают модными окопавшиеся в СВПС содержанки, а на улицах Берлина при виде такой пары сочувственно вздохнут дочери и жены рабочих. Однако здесь и сейчас, где-нибудь в «желтеньком» *["1777], все перечисленное более чем к месту, в придачу к парочке младших братиков да матери, злой швабре-бухгалтерше, и ее мужу, дернутому алкоголем и партбилетом ветерану колчаковского фронта.
– Ох, как же у вас тут красиво! – выпалила девочка, погладив рукой обшивку дивана. – Настоящий бархат!
– Э-э-э… наверное… – замялся я. – И чем же он от искусственного отличается?
– Зеркало! – Она явно меня не слушала. – А куда эта дверь ведет?
Ухватившись за тяжелую бронзовую ручку двери в умывальную, незнакомка принялась разглядывать себя в закрепленном на ней зеркале, забыв или не осмелившись ее открыть.
