– С обороной – то же самое, – сказал я. – Я не строю линию там, где её удобно строить. Я строю там, где её противнику тяжело обойти. Это часто разные места. Линия, удобная нам, – обычно прямая, по ровному рельефу, с хорошим обзором. Линия, неудобная противнику, – кривая, с опорными пунктами, с зазорами, в которые он соблазнится войти и в которых его будут простреливать.
– Узловая оборона, – сказал Корнилов.
– Да.
– Я читал.
Это было неожиданно. Я не знал, что про схему уже читают на уровне командиров полков.
– Где?
– В оперативном отделе фронта, – сказал Корнилов. – Циркуляр пришёл в октябре. Применяли на нескольких участках под Юхновом.
Я смотрел на него. Корнилов – лысоватый, читающий, командир первого полка – оказался первым, кто признался, что схему читал. Это была хорошая новость: значит, схема расходится не только в виде «штурмовых групп», но и под собственным именем.
– И как? – спросил я. – Применяли?
– Применяли, – сказал Корнилов. – Сначала плохо. Потом лучше. Сейчас – нормально.
– Что было плохо?
– Командиры пытались сохранить линию, как раньше, и добавить опорные пункты. Получалось много укреплений и мало смысла.
– Это типично, – сказал я. – Узловая оборона требует отказа от линии. Если линия остаётся – узлы становятся декорацией. Это первое, что нужно объяснить тем, кто будет применять.
– Так и не объяснили, – сказал Корнилов. – Я объяснил себе, потом своему батальону. Потом батальон передал дальше. Заняло полтора месяца.
– Полтора месяца – это нормально для метода. Быстрее не бывает.
– Я думал – быстрее, – сказал Гаранин.
– Думали, – согласился я. – Все думают. Потом убеждаются. Метод – это не приказ, который идёт сверху и выполняется. Это понимание. Понимание идёт снизу – через каждого командира, через каждый батальон. По‑другому не работает.
Безуглов наконец заговорил.
– Капитан. Вы меня извините. Я слушаю, и мне нравится. Но я – старый, мне сорок пять. Я воюю с финской. Я знаю всё это в общих чертах. Я и сам это делаю – не называя «узловой обороной». Просто делаю. Что вы мне можете дать?
Это был хороший вопрос. Я ждал такого вопроса от Безуглова – он смотрел так, как смотрят люди, которые умеют делать, но не умеют называть.
– Безуглов, – сказал я. – Вы делаете правильно. Это видно – за час разговора видно. Я могу вам дать одну вещь: язык. Способ называть то, что вы делаете, так, чтобы ваши подчинённые могли это повторить, не присутствуя при вашем мышлении.
Он смотрел.
– Это много?
– Много, – сказал я. – Когда командир делает по чутью – он делает только сам. Когда называет – делают за ним.
– Хороший аргумент, – сказал Шмыгалёв. – Я не вмешиваюсь в разговор, но это хороший аргумент.
Безуглов кивнул. Не сказал ни «согласен», ни «не согласен». Просто принял.
– Капитан, – сказал Корнилов. – Когда начинаем?
– Сегодня. С батальона Дёмина.
– Со своего?
– Со своего, – подтвердил я. – Батальон Дёмина – образцовый. На нём вы и ваши командиры увидят то, что я говорю, в реальном движении. Это лучше любых лекций.
– Когда увидим?
– Через три дня, – сказал я. – Дёмину нужно три дня – настроиться как комбат.
Корнилов кивнул.
– Хорошо.
– У меня просьба, – сказал я Шмыгалёву.
– Слушаю.
– На демонстрационные занятия – только командиры рот и батальонов. Не больше.
– Почему?
– Потому что взвод и отделение учатся через показ, а рота и батальон – через объяснение. Если на занятии будет рядовой состав – он увидит механику без понимания смысла. Командиры увидят смысл и потом сами объяснят своим механику. Это правильный порядок.
Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин кивнул.
– Принято, – сказал Шмыгалёв. – Капитан, вы свободны. Командиры – задерживаются.
Я козырнул. Вышел.
В коридоре – холодно. На стене висел расписание уроков – старое, школьное, с надписями выцветающим мелом: «1‑й класс: чтение», «2‑й класс: арифметика». Я постоял, посмотрел.
Чтение и арифметика. Хороший минимум для всех нас.
Дёмин нашёл меня в обед.
Я ел в столовой – той же школьной столовой, где когда‑то ели школьники. Каша, хлеб, кружка чая. Огурцов сидел напротив, ел молча. Дёмин подошёл, сел рядом со мной.
– Товарищ капитан.
– Майор Дёмин.
Он чуть скривил губы – это была его реакция на новое звание. Он ещё не привык. Я видел, как он сегодня надевал петлицы – это было утром, и он надевал их так, как человек надевает костюм с чужого плеча.
– Не привык?
– Не привык.
– Привыкнешь.
– Знаю.
Он взял миску, начал есть. Жевал без удовольствия – не от еды, от мыслей.
– Что в батальоне? – спросил я.
– Знакомился с ротными. Их трое: Кулик – командир первой роты, я перевожу его. Тарасов – второй. И новый, Воротынцев – третьей.
– Кулик и Тарасов согласны?
– Согласны. Воротынцев – посмотрим.
– Что за Воротынцев?
– Из соседнего батальона. Старший лейтенант. Воевал с июля сорок первого. Ранен трижды. Командир ровный, без блеска, но и без провалов.
– Это хорошо.
– Хорошо. – Он подумал. – Но у него нет привычки думать так, как мы.
– Так, как мы?
– Как вы и я, – сказал Дёмин. Подумал и поправился: – Как ты.
– Перешёл на «ты»?
– Если ты не против. Я майор, ты капитан, формально я выше, но это неправильно – называть тебя на «вы». Это обоим неудобно.
– Не против.
– Хорошо.
Он продолжил есть.
– Воротынцев, – повторил я.
– Я думал, как с ним работать. Решил – не давить. Пусть сначала посмотрит. Если поймёт – будет с нами. Если нет – попрошу заменить.
– Кого попросишь?
– Шукшина.
Я посмотрел на него.
– Ты уже наладил с Шукшиным.
– За одно утро.
– Когда успел?
– Утром в штаб ходил – формальности оформлять. Полчаса с ним поговорил. Он спросил – что мне нужно для батальона. Я сказал. Он записал.
– Просто записал?
– Просто записал. – Дёмин подумал. – Мне понравилось. Шукшин не отвечает «постараюсь» или «посмотрю». Он либо записывает, либо нет. Если записал – значит, будет.
– Это хороший человек, – сказал я.
– Знаю. Я по глазам видел.
Огурцов оторвался от каши.
– Тихие глаза?
– Тихие, – подтвердил Дёмин. – Очень.
– Это или хороший человек, или очень опасный, – сказал Огурцов. – В деревне у нас один такой был, староста. Глаза тихие. Половина деревни его боялась.
– Шукшин не староста.
– Тогда хороший.
Огурцов вернулся к каше.
Я смотрел на Дёмина и думал: вот он, утренний майор. За три часа уже наладил контакт с начальником штаба, поговорил с двумя своими ротными, оценил третьего, продумал стратегию работы с Воротынцевым. Это была скорость, которой я не ожидал.
– Дёмин.
– Да.
– Ты быстрее, чем я думал.
– В каком смысле быстрее?
– Перешёл в новое звание. Я думал – будешь тяжелее.
– Я и есть тяжелее, – сказал Дёмин. – Просто снаружи делаю лёгкое лицо. Так Рябов учил.
– Когда учил?
– На Дону. Не учил – просто сказал однажды: «Майорам положено лёгкое лицо. Тяжёлое лицо – для рядовых». Я тогда подумал, что это ирония. Сейчас понимаю – нет. Это правило.
Я думал.
Рябов сказал это Дёмину, а не мне. Странно. Хотя – не странно. Дёмин был рядом с Рябовым меньше, чем я, но Рябов видел в нём то же, что видел я. Видимо, Рябов тогда уже знал, к чему готовит Дёмина. Или просто говорил то, что думал, всем подряд, и Дёмин запомнил.
В обоих случаях – это был Рябов.
Я хотел сказать Дёмину что‑то про Рябова. Не сказал. Это было его, его связь, его память. Не нужно было её разбавлять моей.
– Ладно, – сказал я. – Через три дня – первое демонстрационное.
– Знаю.
– Что показываем?
– Ты решаешь.
– Я решаю с тобой.
Дёмин подумал.
– Тогда – взаимодействие в обороне. У нас задача формирующейся дивизии: их учат базе. База обороны – самое скучное и самое важное. Если показать, как обычная оборона превращается в узловую – это будет видно.
