Внутри было темно и пыльно. Стены ходили ходуном, и в воздухе висела мелкая белесая взвесь. Потолок над головой трещал. Балка — толстая, старая — просела и держалась на честном слове. Казалось, еще немного, и она рухнет, похоронив под собой и нас, и все, что осталось от первого этажа.
Не рухнула. Аскольд вскинул руки, и из его ладоней ударил холод. Такой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Старик Горчаков наверняка сработал бы изящнее — втянул снег через окна с улицы, вместо того, чтобы собирать влагу из воздуха, сжигая резерв — но и его сын не оплошал. Прямо на моих глазах от пола до балки выросла мутно-голубая ледяная колонна — неровная и с трещинами внутри, зато толстая, чуть ли не в обхват. Потолок хрустнул, просел еще на пару сантиметров — и замер.
Колонна держала. Четвертый ранг — это вам не шутки.
— Эй! — Я огляделся по сторонам. — Где ты?
В ответ мне снова раздался детский крик — из-за двери справа от лестницы.
— Давай туда, — скомандовал я. — Я наверх.
Аскольд кивнул, рванул к двери и высадил ее плечом. Дерево жалобно хрустнуло, с потолка снова посыпалась побелка, и я услышал кашель, а потом — голос:
— Давай руку, быстро!
В комнате оставлась девчонка лет семи — я успел разглядеть мелькнувшую в пыльном полумраке фигурку в платьице, прежде чем Аскольд подхватил ее и потащил к выходу.
А я рванул наверх. Лестница скрипела и при каждом шаге шаталась из сторону в сторону — ступени просели, перила оторвались от стены и висели на одном гвозде. За шиворот сыпалась труха, и золотистое свечение пробивалось сквозь щели в потолке, заливая пыльный воздух теплым мерцанием — а на втором этаже пыль стояла стеной.
Тварь оказалась в дальней комнате. Точнее — в том, что от нее осталось. Перекрытия провалились вместе с чердаком: доски, куски кровли, дранка, помет с голубиной колонии — все это рухнуло вниз, и посреди этой кучи, в ореоле сияющих перьев, лежала огромная птица.
Размером с упокоенную Аскольдом ледяная чайку… Нет, все-таки поменьше — и совсем другая. Ни когтей, ни зубов — тонкие лапы и длинный изящный клюв годились для охоты разве что на совсем некрупную дичь, да и за зайцами загадочная птица наверняка не гонялась — попробуй поймай кого-нибудь с перьями в хвосте длиной с мою руку и такой иллюминацией.
Птица горела — но не тем огнем, к которому я привык. Это пламя не жгло, а согревало: мягкое, золотистое, ласковое, как утреннее солнце. Оно текло по оперению волнами, пульсировало — и от него по комнате разливалось тепло, от которого хотелось не отшатнуться, а наоборот — подойти ближе.
— Жар-птица, — прошептал я, осторожно шагнув вперед.
Слово всплыло само — я наверняка видел его какой-нибудь книге, когда глотал одну за другой в военном госпитале. Золотое перо, волшебный сад… Тогда это казалось просто красивой историей для детей, но сейчас, глядя на сияющее создание среди обломков крыши, я вдруг понял, откуда эти сказки взялись.
Птица была ранена. Не просто тяжело — смертельно. Подойдя поближе, я увидел отверстия от пуль: два на груди, одно на крыле, и еще одно — у основания шеи. Кровь, алая и густая, уже натекла лужей под обломки. В отличие от хищницы-чайки, эта тварь не получила от Тайги крепкой брони — и нескольких выстрелов оказалось достаточно.
Жар-птица не пыталась нападать. Только смотрела на меня — одним глазом, круглым и темным, с золотистой радужкой. Взгляд был спокойным. Не испуганным, не злым — просто усталым.
Будто тварь уже знала, что умирает.
Я подошел. Присел на корточки — осторожно, не делая резких движений, хотя никакой угрозы уже не было. Протянул руку, коснулся шеи, и по пальцам тут же разлилось тепло. Живое, пульсирующее, будто сердце билось прямо под оперением.
Птица дрогнула. На мгновение вспыхнула ярче — и погасла. Тело обмякло. Глаз закрылся.
А потом аспект хлынул в меня.
Не каплями, не ручейком — потоком. Таким горячим и мощным, что я даже успел подумать, что это все же Огонь. Жгло так же — от кончиков пальцев до самого нутра, до Основы, которая распахнулась навстречу чужой магии, чтобы успеть захватить побольше.
Поднявшись на ноги, я стоял, держась за стену и ничего не видя. Может, минуту, а может, целую вечность, пока гул в ушах не смолк, а комната с мертвой жар-птицей не перестала вращаться. Основа справилась, переварила аспект, и Жизнь снова улеглась рядом с Огнем и остальными — но теперь заняла куда больше места, чем прежде.
И оставила внутри не только трофей Одаренного. В первый я не взял чужую силу в бою, а получил в подарок, будто умирающая птица сама желала отдать мне свою магию. На мгновение я даже почувствовал что-то вроде сожаления.
Но сейчас для него не место и не время. Судя по звукам, доносящимся с улицы, живым моя помощь нужнее.
Когда я спустился, вокруг дома уже суетились люди: кто-то растаскивал обломки кровли, упавшие на мостовую, кто-то подпирал покосившуюся стену бревном. А невесть откуда взявшийся мужик в полушубке из овчины вполголоса ругал таежных тварей, показывая пальцем на окна на втором этаже.
Видимо, подобное жителям Орешка было уже не в новинку.
Девочка, которую вытащил Аскольд, сидела на крыльце соседнего дома, закутанная в одеяло, а рядом стояла женщина и гладила ее по голове. Дед в одном валенке пристроился тут же, прижимая к груди свой узел. А чуть дальше на лавке у стены сидели еще двое — мужик со скрюченной ушибленной рукой и парень с рассеченным лбом — и над ними склонились две фигуры в белоснежных одеяниях.
Ни одной машины поблизости, кроме нашей, не было — даже урядники еще не подоспели. Служительницы Матери явились раньше всех.
Первую я видел впервые: молодая женщина с покрытой головой склонилась над парнем и промокала ссадину на лбу то ли бинтом, то ли просто тряпицей. В ее неторопливых движениях не было ничего необычного, но мне почему-то казалось, что кровь остановилась куда быстрее, чем положено.
Вторую же служительницу я узнал сразу. Матушка Серафима уже закончила с раненым и теперь разговаривала со старушкой, у которой тряслись руки. Спокойно, негромко — так успокаивают ребенка, который упал и ободрал коленку. Та понемногу приходила в себя, и я не смог бы сказать наверняка, что именно сработало — Дар или просто голос, наполненной силой совсем иного рода.
Диакониса ничуть не изменилась с нашей последней встречи — те же белоснежные волосы, то же лицо без возраста. И одета она была точно так же, как осенью: легкая ткань, никакого меха, никаких уступок морозу. Будто изнутри ее грело что-то более могучее, чем холод зимы на Пограничье.
— Доброго дня, матушка. — Я приблизился, на ходу отвечая кивком головы на поклоны людей. — Вот уж не думал, что встречу вас за стенами храма.
Диакониса подняла глаза. Узнала — и на мраморном лице вдруг проступила улыбка.
— Наш труд — не только молитвы, князь. — Она повернулась ко мне. — И порой трудится приходится и здесь, на улицах.
— И вам не страшно? — Я кивнул в сторону полуразрушенного дома. — Когда тут такое творится?
— Я могу за себя постоять, — спокойно ответила диакониса. — Может, в это непросто поверить, князь, но моя сила куда ближе к твоей, чем к умениям целителя. Мы женщины — но мы воины. Хоть наше оружие и не меч.
Я покосился на послушницу, которая стояла над парнем с рассеченным лбом. Тряпка в ее руках уже не промокала кровь — потому что крови больше не было. Рана затянулась, оставив лишь едва заметную полоску — шрам, тонкий и розовый, будто двухнедельной давности.
— Что ж, — улыбнулся я. — Значит, город в надежных руках. Вам нужна моя помощь, матушка?
— Да, пожалуй. — Серафима чуть наклонила голову. — Видимо, сама Матерь направила тебя сюда, чтобы я могла обратиться с просьбой: позволь сестре Иларии построить Храм в твоей крепости за Невой.
Послушница — та самая, что возилась с раненым — подошла, я, наконец, сумел рассмотреть темные, почти черные глаза и чуть смуглое лицо. Положенный по сану головной убор целиком закрывал волосы, но они почти наверняка были под стать коже, бровям и ресницам. Если в матушке Серафиме почти не осталось никаких цветов, кроме белого, то внешность ее воспитанницы еще хранила прикосновения южного солнца, под которым родилась или сама Илария, или ее предки.
