— Костя, пожалуйста, забери меня отсюда!
* * *
— Чего ты так таращишь глаза?
— Они, — творческая личность оглянулась на хранительниц подружек своего флинта, буравивших его и Костю недобрыми взглядами, и перешла на шепот, — они разговаривали про роды и критические дни — и заставили меня их слушать.
— Сочувствую.
— Не понимаю, почему они считают, что раз я храню женщину, то обязан все знать про критические дни?! С тобой же никто на такие темы не разговаривает?
— Пусть только попробуют!
— Хорошо, когда твой наставник — мужик. И когда твой флинт не ходит на работу с подружками, — Тимка покрутил головой. — Я с утра такого наслушался! А ты знал, что...
Костя сунул ему под нос свою скалку.
— Я сегодня поймал домовика. Я начал видеть ветер. У меня прекрасное настроение! Так что если попытаешься закончить фразу, я тебя верну обратно в кубло этих злобных гарпий.
Художник покосился на "злобных гарпий".
— Пожалуйста не надо!
На светофоре загорелся зеленый, и они зашагали через дорогу. Тимка, постоянно оглядывавшийся на своего флинта, все время спотыкался и уже возле самого бордюра запутался в своем кожаном плаще и шлепнулся на заснеженный асфальт. Костя на ходу нагнулся и вздернул его на ноги, наградив тычком скалки в спину.
— Спасибо, — промямлил Тимка, отряхиваясь, — что-то я сегодня...
— Мне неинтересно.
Художник на некоторое время обиженно замолчал. Костя встал рядом со своим флинтом на остановке, прикурил у соседнего флинта и принялся сосредоточенно высматривать автобус и опасности, то и дело поглядывая на снующие вокруг порывы ветра. Георгий был прав — за все сегодняшнее утро он не видел ни одного летающего хранителя.
— Знаешь, Костя, — вдруг снова ожил рядом Тимка, — мне очень страшно.
— С чего? — буркнул Денисов, облокачиваясь на Аню и небрежно поигрывая скалкой. — Никто ж не заставляет тебя рожать, да и критические дни тебе не светят.
— Я очень много думал...
— Это одна из основных твоих проблем, — Костя вытянул шею. — Где этот чертов автобус?!
-... о своей сестре, о себе. А вчера вечером я встретил Динку.
— Кого? — рассеянно спросил Денисов.
— Динку. Свою бывшую. Я тебе рассказывал, собственно, из-за нее я тогда так и накидался, — Тимка осторожно огляделся, но никто их не слушал. — И знаешь, что я почувствовал?
— Ничего, — Костя пожал плечами. — И не понимаю, почему это для тебя такая запоздавшая новость. Это вообще не новость. И думать тут не о чем. А говорить — тем более.
— Я так к этому готовился. Все думал — что будет, когда я ее увижу, что я почувствую?.. И вот я ее увидел. Я обрадовался, подумал о том, что очень огорчился бы, если б с ней что-то случилось, а когда она ушла, то просто продолжал заниматься своими делами. Мне было все равно, понимаешь. А ведь у меня к ней прям горело!.. А теперь — о, Динка. Прикольно! Ну и ладно... Как так?
— То есть, ты вообще не слышал, что я сказал, да? Слушай, я тебе объясню простым языком! Нет тела — нет и чувств. Невозможно любить то, что нельзя потрогать и... в общем, ты меня понимаешь. Чего ты вечно лезешь ко мне со всякой ерундой?! Мне нужно где-то достать денег для своего флинта, и я пытаюсь думать!..
— А как же Светка? — Тимка кивнул на свою долговязую сестренку, болтающую с подружками. — Это же совсем другое...
— Господи, ну что еще?!
— Я привязан к ней, правда, очень. Она ведь моя сестра и я... Но что-то кажется мне таким неправильным. Чего-то не хватает. Что-то... как с ощущениями. Мы помним слова, определения, но мы не помним, что за этими словами. Я помню, что любил свою сестру. Не помню толком, что это... но я точно ее любил. А теперь этого нет.
— Как ты можешь знать, если не помнишь, что это такое? — усмехнулся Костя.
— Я знаю! Я точно знаю! Уж поверь мне! Я привязан к Светке. Но я... не люблю ее. Совсем. И Динку я любил! А теперь этого нет, и меня это пугает!
— Они флинты, мы хранители. У нас разные цели и разные формы существования... Я не понимаю, чего я вообще с тобой об этом говорю! Думаешь, если б ты продолжал сходить с ума по своей девчонке, тебе бы было тут легче?
— Я бы, по крайней мере, тогда был самим собой! Я не думаю, что дело в том, что у нас теперь нет тел! Просто эти службы... они все забрали. Провели ампутацию, потому что так считали нужным. А нас не спросили! Это неправильно! У нас должен был быть выбор!
— Елки-палки! — сказал Костя, мысленно проклиная разошедшегося художника и автобус, который никак не приезжал.
— Кажется, ты не понимаешь, о чем я говорю.
— Нет, не понимаю!
— Так я и думал. Таким как ты, здесь проще всего.
— В смысле? — Денисов резко повернулся, с любопытством глядя на сгорбившегося Тимку. — Каким-таким?
— Таким, у которых нечего забирать.
Костя, закатив глаза, презрительно фыркнул и тут же дернулся в сторону, ощутив за спиной чье-то слишком близкое присутствие. Но не успел — чья-то рука опустилась ему на плечи, потянув так, что свела на нет денисовскую попытку вывернуться, другая рука сгребла за плечи испуганно ойкнувшего художника, и между ними, дурашливо улыбаясь, выплыла небритая физиономия Сергея.
— Смотрите-ка кто тут у нас! — хранитель хирурга на мгновение почти повис на плечах спорщиков, но Костя почти сразу-таки скинул полуобъятье, а Тимка, тараща глаза, остался в плену. — Наши Розочка и Беляночка! Ей-богу, так и хочется иногда перевязать вас праздничными ленточками — вы б тогда вообще смотрелись супер-пупер здоровски!
Сергей легко уклонился от удара Костиного кулака, направленного ему в нос, неуловимым движением перетек за спину Тимки, слегка развернув его, отчего перед уже опускавшейся из замаха другой рукой Кости со скалкой оказались испуганные глаза творческой личности. Денисов чертыхнулся и придержал руку, коротко глянув на прочих обитателей остановки, наблюдающих за ними с выжидательным любопытством.
— Какого хрена тебе надо?
— Вообще никакого, — Сергей отпустил Тимку, который, взъерошившись, отскочил к своей сестренке, и развел руками, в которых ничего не было, хотя Костя прекрасно понимал, что под полами неизменного черного френча Сергея могло скрываться что угодно. — Так, решил поздороваться, при Андреиче-то это особо не сделаешь. Видел, как вы за ручку дорогу переходили — так умилительно!.. — он примирительно вскинул развернутые ладони. — Ладно, ладно, дядя Сережа шутит!
— Шел бы ты со своими шуточками! — Костя отвернулся к своему флинту, нервно подпрыгивавшему на бордюре, и забросил скалку на плечо. — Мне не до тебя!
— Да, вообще-то мы разговаривали... — подал было голос Тимка.
— Ты, кстати, тоже уйди! Достал своей нелепой болтовней! Мне не облегчают жизнь всякие унылые придурки, которым постоянно не терпится рассказать мне о том, какие они унылые придурки!
— А вот это ты зря, — заметил Сергей, снова ловко хватая за плечо начавшего было обиженно отворачиваться художника и придвигая его обратно к Денисову, после чего наклонился вперед и продолжил заговорщическим шепотом. — Я сейчас каждому из вас скажу умную вещь. Ты, рыжий, если не научишься плевать на все, особенно на собственные переживания, или хотя бы делать вид, долго тут не протянешь! А ты, Костя, после моих слов, постарайся не глазеть активно по сторонам. Тебе, кстати, следует поблагодарить этого унылого придурка. Потому что он до такой степени унылый придурок, что даже ты не выдержал и наклонился, чтобы сгрести его с дороги, когда он упал — и это единственная причина, по которой шедший за тобой тип промахнулся и не воткнул обломок чего-то там тебе в затылок!
Тимка, не сдержав возгласа, попытался повернуться, но Сергей придержал его, продолжая смотреть на Костю. Денисов, не меняя позы, скосил на него глаза — хранитель все так же дурашливо ухмылялся, и понять по нему степень серьезности сказанного было невозможно.
— Сейчас придумал? — одними губами произнес Костя. — Или репетировал?
