Выждав, когда кавалькада скроется за поворотом, я обул трофейные сапоги – не дело пятнать торное место ребристыми подошвами двадцать первого века, – аккуратно просочился на дорогу и, зажав на всякий случай в руках боевой топор, пустился неторопливой трусцой вслед удаляющемуся краснознаменному хору.
Как ни приятно чувствовать под ногами относительно ровную, утрамбованную землю, но все равно удовольствия мало: нервы напряжены до предела, глаза ловят любую качнувшуюся ветку и странный кустик, мозг заранее выбирает укрытия, за которыми можно спрятаться. Но самое главное – слух, ведь каждый новый куплет, по сути, означает лишние двадцать – тридцать шагов вперед. Не бездельничает и паранойя, она без продыху грызет душу вопросами типа: «А ну как кому-нибудь из бойцов приспичит так, что и темный лес не напугает?.. А вдруг у замыкающей телеги отвалится колесо?»
Хватило меня лишь на полчаса – именно столько длилось непрерывное выступление бойцов. Жизнеутверждающий мотив очередной красной баллады прервался на самом романтическом месте:
Смерть в жестокой битве
Ярче и моложе
Жалкого бессилья
Дряхлых стариков… *["1829]
Выяснять причину заминки я не стал и немедленно свалил на запад – уж лучше пять километров по нетронутой тайге, чем один, но эдакой нервотрепки!..
Лес встретил меня как давнего друга.
Для начала я в буквальном смысле упал в приличную кладку какой-то птицы, раздавив всего пару из дюжины крупных, почти куриных по размеру, но только бурых в темно-коричневую крапинку яиц *["1830]. Маскировка у гнезда – восьмидесятого левела, можно найти только на ощупь.
Страшным самогипнотическим усилием удержался, чтобы не выпить все яйца сразу – уже после четырех штучек жизнь заиграла совсем иными красками.
Наконец-то я заметил чудесные, горящие как настоящие оранжевые факелы кончики сосен, подсвеченные с севера вроде бы давно ушедшим за горизонт солнцем.
А затем судьба подкинула новую путеводную речушку *["1831], не широкую, но и не ручей, способный потеряться в болоте. Хотя надо признать, что данный подарок оказался на любителя.
Нетронутая природа радовала шикарной рыбалкой, спокойным отдыхом, даже ночевкой у теплого костра… Вот только жалкие пятнадцать километров я продирался – другого слово не найти – аж двое суток!
Основная причина задержек – скалы и каменные сыпухи, через которые приходилось искать проходы или устраивать настоящие альпинистские восхождения, причем обычно к ним прилагались опасные, зажатые в теснине пороги, не дающие ни малейшего шанса пройти по реке вброд или вплавь. Однажды – видимо, для разнообразия – в единственном проходе попался ельник, да такой густой, что я не смог протиснуться между ветвей и дорогу пришлось буквально прорубать.
Утром третьего дня я не выдержал. Забрался на скалу повыше, прилег в ложбинку на вершине, что покрыта лишь серо-зеленым узором чахлого карельского мха, да прикинул дорогу напрямую туда, где в нескольких километрах западнее маячили набившие оскомину озера. Хорошо хоть относительно небольшие и без явных признаков жилья по берегам.
Обольщаться последним я, к счастью, не стал.
На поверку местность вокруг очередного скопления озер *["1832] оказалась плотно изрезана многочисленными просеками, нахоженными тропинками, дорогами, вдобавок попалось рукотворное чудо: первая за все время линия телеграфных столбов.
Темп пришлось снизить, осторожность удвоить, а чуть позже – утроить.
Однажды на берегу, внезапно открывшемся за очередным поворотом тропы, обнаружились трое бойцов, с увлечением давно не кормленных котов наблюдавших за полудюжиной мужиков, тягающих сети в озере. Едва ли они были в состоянии заметить меня, даже выскочи я на них бегом, но будь при них песик… Не хочется на своей шкуре выяснять качество обоняния и слуха немецкой овчарки.
Кроме следов, которые я при первой же возможности топил в попадавшихся на пути речушках, особую опасность представляли лысые верхушки холмов и скал. В отсутствие леса силуэт каждого, кто оказывался на гребне, становился четко виден на фоне неба чуть более чем со всей округи.
Уверен, что чекисты и красноармейцы, на следы которых я начал постоянно наталкиваться, прекрасно изучили эту особенность рельефа и пользовались ею для ловли бегунков. Поэтому мне постоянно приходилось искать проходы, кусты или переползать опасные места, укрывшись травой и ветвями.
Однако новые опасности не смущали, наоборот, они привели меня в восторг!
Еще бы, без малого месяц скитаний по лесам, выдерживая направление на два лаптя правее солнца, подсчитывая пройденное расстояние с точностью плюс-минус сотня километров… Страшная, выматывающая неизвестность.
А тут – надежнейшее свидетельство о приближении к советской, самой охраняемой в мире границе!
Мою радость не смогла омрачить ни вынужденная дневка в ожидании ухода патруля на практически голом скальнике под толстым одеялом маскировочного мха и лишайника, ни большой, осложненный переправой обход оборудованной заставы, крайне неудачно втиснутой промеж двух крупных озер.
Не смутил меня и голод – рыбачить и жечь костер в насыщенной патрулями местности мог лишь безумец, так что запасенная рыба и корневища камыша кончились через два дня. А еще через день в ход пошла последняя плитка пеммикана.
Следовать вдоль русла *["1833] реки – кстати сказать, очень удобной – я не решился, опасаясь засады. Поэтому пер напрямик, без троп, по компасу, но все равно один раз умудрился подставиться под патруль.
Солнце клонится к закату, пронизывая игрой отдельных лучиков гущу высокого леса, до которого осталось пройти совсем чуть-чуть через широкую и длинную, малость заболоченную долину.
Капюшон моей куртки вырван с мясом неудачно подвернувшимся сучком, накомарник проще связать новый, чем починить. Проклятые насекомые роем вьются около опухшего от укусов лица, заглушая звуки, как огромная подушка. Спасительные, купленные в интернет-магазине двадцать первого века ботинки пару часов назад утоплены в болоте, они до последнего берегли мои ноги от увечий, но даже у капроновых ниток и синтетического клея есть предел прочности. Ноги, обутые в уродские трофейные сапоги, тяжело переступают в густой траве. Мокрые штаны – когда-то водонепроницаемые и удобные, а сейчас протертые на камнях, изодранные ветками и прожженные искрами от костра – неприятно сковывают ноги.
И вдруг сзади раздался мальчишеский крик:
– Эй, ты! Стой! Стрелять буду!
Уж не знаю, на какую реакцию рассчитывал юный боец, но я, как подстегнутый мощным электрическим разрядом, длинным косым прыжком рванул вперед.
– А ну, стоять! – вторил парню кто-то взрослый.
Томительные мгновения – и вот первый выстрел прорезал тишину.
Гул еще катился по долине, когда я нырнул в сумрак тайги.
Следом прозвучал целый залп, не иначе стволов из пяти, совсем рядом щелкнул по сосне горячий свинец.
Понимая, что винтовка пробивает любое дерево навылет, а для здоровья шальная пуля ничуть не полезнее обычной, я, не сбавляя скорости, рухнул на четвереньки, пытаясь по-мартышечьи уйти из-под бешеного, но уже неприцельного обстрела. Бегом, на одном дыхании одолел полкилометра, перебрался через противную порожистую речку, чуть отдышался и опять волчьим скоком вперед, на запад.
