Посмотрев на себя в зеркало, я увидела, что глаза у меня горят каким-то невероятным огнём, и это было… это было невероятно красиво. Я бы даже назвала это прекрасным.
Чтобы развеять наваждение, я умылась холодной водой, оделась и причесала волосы нарочито резкими, суровыми движениями, не обращая внимания на боль, а потом заплела тугие косы и спрятала их под чепец, как советовал герцог де Морвиль. Но это не помогло, и очки не скрыли странного волнующего блеска. Влюблённая Фанни Браунс… Вот кого я наблюдала в зеркале. Влюблённая. По самые бантики на чепчике. До самых каблучков туфелек.
Тут на глаза мне попался портрет Беатрис Ратленд, который я перенесла в свою комнату и поставила в углу, изображением к стенке.
Повинуясь внезапному порыву, я взяла портрет и посмотрела в лицо женщине с незабудками в руке.
- Теперь я понимаю, что вы сделали с его величеством, леди Беатрис, - прошептала я, разглядывая тонкие черты дамы, которая сейчас взирала на меня со спокойствием и умиротворением. – Если это в крови у Ратлендов, то помоги Бог тем, кому вы понравитесь…
В комнате был полумрак, штора была приподнята, но осеннее утро выдалось пасмурным, не солнечным, и сквознячок колыхнул пламя свечи – наверное, поэтому мне показалось, что незабудки на портрете качнулись, как живые цветы на ветру, а муха расправила и снова сложила крылышки, сидя на белоснежном уборе дамы.
Я поспешно поставила портрет на прежнее место, хотя понимала, что мне просто показалось, и так же поспешно вышла из комнаты, убеждая себя, что это не от страха, а для того, чтобы приготовить завтрак. А вообще, надо отправить портрет куда-нибудь на чердак, пока милорд де Морвиль о нём не вспомнил. Жуткая картина… Хоть и красивая, и искусно написанная, а всё равно – жуткая. Только я не смогла бы объяснить, что в ней такого жуткого…
В кухне уже топилась печь, и Эбенезер гремел ведром в ванной комнате, набирая воду для умывания, не остывшую за ночь в котле.
Я поставила чайник, нарезала хлеб и разложила его на решётке над огнём, чтобы подсушить.
- Доброе утро, леди, - слуга появился в кухне, и я скомкано поздоровалась, делая вид, что полностью увлечена взбиванием яиц для омлета.
На самом деле, мне было стыдно смотреть Эбенезеру в лицо после вчерашнего. Но Эбенезер ни словом не обмолвился о том, что было вечером и как прошла ночь, а потом спустился герцог де Морвиль – бледный и хмурый. Мы позавтракали почти в тишине, если не считать вопросов Эбенезера, который интересовался, когда мы вернёмся, что приготовить на обед и ужин, будут ли какие-то особые распоряжения, и вовсю намекал, что он очень мог бы пригодиться в королевском дворце.
Когда я вернусь, я понятия не имела, особых распоряжений у герцога не было, и от компании Эбенезера он сразу и наотрез отказался, отчего тот обиженно надулся.
Закончив с завтраком, мы с герцогом де Морвилем поспешили отправиться во дворец, оставив недовольного Эбенезера дома, и половину квартала прошли в полном молчании. Молчать было странно и неловко, и я, подождав, не заговорит ли герцог, сказала сама:
- Эбенезер, в самом деле, ночевал в вашей комнате, милорд?
- Кто бы смог его остановить? – ответил он хмуро.
- Не сердитесь на него, - попросила я, пряча улыбку. – Это от усердия.
- Я и не сержусь, - сказал герцог уже мягче. – Тем более что его упрёки справедливы.
- Какие упрёки? – не поняла я.
- Что я не сообщил ему, где вы, - напомнил де Морвиль.
- Но вы же…
- …сделал это умышленно, - закончил мою фразу герцог. – Ваш слуга прав. Я признаю свою вину. Я хотел получить вас в своё полное распоряжение.
- Что вы такое говорите? – пробормотала я, не зная, как понимать подобное заявление.
- Не пугайтесь, - он посмотрел на меня ласково и мечтательно. – Я ни в коем случае не собирался вас соблазнять или принуждать. Но не мог больше забрать вас в волшебный дворец, как на балу, чтобы мы были вместе – вы и я. Поэтому оставался Эпплби. Не дворец, но там я мог видеть вас, слышать вас голос.
- Господи, какой вы романтик, - сказала я со вздохом. – И как такой человек прошёл войну, подавил мятеж и считается суровым королевским маршалом?
- Скорее всего, я именно такой – суровый маршал, очерствевший солдафон, - улыбнулся он, - но даже солдафонам хочется чего-то невозможного…
- Ни слова, - я остановила его, пока он снова не заговорил про любовь.
- Зачем вы меня останавливаете? Сейчас? – спросил он, и теперь его голос зазвучал с обманчивой мягкостью. – Улица совсем пуста, все ещё спят, нас никто не увидит и не услышит. Даже мальчишка-булочник.
- И вы предлагаете воспользоваться ситуацией? – поддразнила я его. – Не забывайте, что Эбенезер не спит. Думаю, он ещё и не дремлет, - и я выразительно посмотрела по сторонам, будто и правда высматривала верного слугу за липами, что росли вдоль улицы.
- Пристыдили меня, хотя я ни о чём таком и не думал, - герцог поправил шляпу на голове. – Всего лишь хотел поговорить с вами, ничего не скрывая. Но вы правы, ещё не время. Её величество нас ждёт.
- Да, ещё не время, - ответила я эхом, чувствуя угрызения совести, хотя стыдиться следовало моего вчерашнего поведения, а никак не сегодняшнего.
В королевский замок мы зашли с какого-то бокового хода, мы с дядей никогда не бывали здесь. Впрочем, королевским замкам полагается хранить множество тайн. Скорее всего, потайных ходов здесь было видимо-невидимо.
Я предъявила пропуск, а де Морвиля пропустили с почтительным поклоном.
Мы успели сделать шагов десять по сводчатому коридору, когда услышали разговор – стражники шептались, но эхо придало голосам более громкое звучание.
- Что это за фитюлька? – спросил один из охранников.
- Новая повариха её величества, - ответил другой. – Колдунья, наверное…
Герцог оглянулся, и шёпот тут же прекратился.
- Прошу за них прощения, - сказал де Морвиль, когда мы удалились ещё шагов на десять.
- За что? – философски пожала я плечами. – Я и правда – повариха. А быть поварихой её величества очень почётно, к вашему сведению.
Он хмыкнул, но ничего не ответил.
Мы поднялись по пустой лестнице на второй этаж, свернули несколько раз в хитросплетении галерей и коридоров, и оказались в южном крыле.
Здесь располагались комнаты вдовствующей королевы, но мы с дядей никогда не приходили сюда. Шторы здесь были приспущены, и в коридоре царил мягкий тёплый полумрак.
Герцог уверенно повёл меня на балкончик, через стеклянную дверь, и я увидела сад. Вернее, его макушки, потому что кроны деревьев были почти вровень с перильцами балкона.
Пунцовая, алая, жёлтая и оранжевая листва полыхала, как костёр. Лёгкий ветерок пробегал по веткам, и от этого листья колыхались, как огненное море. Иногда то один лист, то другой, отрывались и кружились в утреннем небе, как яркие бабочки.
- Ваше величество, мисс Браунс здесь, - услышала я голос королевского маршала, и с трудом оторвалась от огненного моря.
Я так загляделась на эту красоту, что не сразу заметила её величество королеву Гизеллу, которая сидела на крохотном диванчике возле круглого накрытого стола.
На ней было чёрное траурное платье, которое оживляли тёмно-серые вставки на рукавах и лифе, но чепчик был утренним, белым, с волнами кружев, придававшими лицу королевы особую тонкость и почти прозрачность.
- Ваше величество! – я торопливо поклонилась, и де Морвиль поклонился тоже.
Он остался стоять рядом со мной, хотя вполне мог бы подойти к королеве. Слуг на балконе не было, зато возле стола стоял стул. Видимо, герцогу предстоял завтрак в компании королевы, но она не торопилась приглашать.
Некоторое время королева рассматривала меня, чуть улыбаясь уголками рта.
- Не знала, что у вас плохое зрение, мисс Браунс, - сказала она, наконец.
- Обычно я не ношу очки, - ответила я, ещё раз кланяясь, - но сегодня мне, возможно, придётся составлять рецепты и меню. В очках это делать удобнее.
