Поэтому я лишь слегка запутал ситуацию заранее продуманной легендой.
– Уж этого-то никакие большевики не могли меня лишить! Ох, бедные мои родители, они исчезли в декабре семнадцатого. Просто ушли однажды вечером проводить знакомого, и больше никто и никогда их не видел. А через два года комиссары – или бандиты, кто уж их там разберет, – разграбили и сожгли наш дом… – Я отрепетированно шмыгнул носом.
– О, несчастное дитя! – вторила мне старушка, супруга генерала.
– Мои соболезнования, – чуть склонила голову ее сиятельство.
– Но позвольте, позвольте… – вдруг поспешно вмешался Виктор Александрович. – Стало быть, вы никак не могли поступить в университет раньше двадцать первого, скорее двадцать второго, по моему разумению! – Собеседник подобрался, как будто готовясь к удару. – Алексей, вас в Гельсингфорс каким ветром занесло?!
– Попутным, – неудачно пошутил я в ответ.
– Стало быть, попутным? – переспросил генерал, который, как оказалось, внимательно вслушивался в беседу. – А то нынче у нас ветры-то все разные будут!
– Два месяца как из большевистского концлагеря, – поспешно объяснился я в попытке погасить назревающий конфликт. – Арестовали меня чекисты еще в двадцать шестом за контрреволюцию, год промариновали в камере Шпалерки, а потом – бессудно сослали на Соловки. Но я сумел сбежать по пути с Кемской пересылки сюда, в Финляндию.
– Один, стало быть, бежали? Или со товарищи? – В голосе Виктора Александровича послышалась явная насмешка. – А коли кругом болота, как выбирались?
– В лесу – как дома! – Стараясь соответствовать, я манерно вскинул вверх подбородок. – С детства в скаутах, мы часто ходили в трудные походы, пока коммунисты не разогнали ячейку *["1866]. Да и потом… Хоть и реже, но продолжали тренировки в надежде на скорый возврат адмирала Колчака, а после его гибели… Мы просто ждали чуда.
– Ох, простите меня великодушно, – извинился собеседник, впрочем, по-прежнему без особой симпатии, скорее в странной задумчивости.
Наверное, он считал, что любой честный дворянин обязан подростком уйти вместе с белой армией и сгинуть «за веру, царя и отечество» где-нибудь между Вологдой и Иркутском.
Видя отсутствие в собеседниках веры, я резко добавил реализма:
– Представьте себе, от Белого моря без малого месяц шел в обход всех дорог и деревень. Пришлось питаться сырой рыбой и корой деревьев, тонуть в болоте, переплыть множество рек и несколько озер в ледяной воде, ночевать без костра, укрываясь мхом, прятаться, убегать от погони, от собак, от крестьян, от пуль чекистов и пограничников. Сколько раз думал о неизбежной гибели, но всякий раз удача была на моей стороне.
Наконец-то мои слова смогли если не поколебать предвзятость Виктора Александровича, то хотя бы вызвать любопытство.
– Бесценный опыт! Вам непременно нужно познакомиться с капитаном Гранбергом, новым начальником отряда русских скаутов в Финляндии.
Ну ничего себе подстава! Этот тип, чего доброго, и настоящего Обухова может знать!
– Позвольте поинтересоваться… – вмешалась госпожа председатель. – А какие знакомства вы водили в Санкт-Петербурге?
«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу…» – отметил я про себя, но вслух поспешил озвучить следующую заготовку, дающую возможность избежать проверки знаний родословной троюродных дедов в привязке к топонимике северной столицы:
– Мы же в Екатеринбурге жили. Там бы я и остался, да прознали в УПИ *["1867] о родителях и «вычистили» прочь, шибко строго с этим на Урале. Пришлось кое-как пристраиваться в Петрограде.
– Ах, ну конечно же… Поэтому – Колчак! – как-то очень по-своему отразил мои слова Виктор Александрович.
– О боже, ведь у вас в городе закончил дни наш несчастный государь, – вмешались чуть ли не хором барышни.
– Точно так, – протянул я, придав лицу подобающее ситуации выражение невыразимой скорби. – Мне не раз довелось приходить… к этому проклятому месту. Первое время много людей там собирались, плакали все.
Не скажешь же прямо, что в двадцать первом веке царские останки интересны разве что как выгодный экспонат, привлекающий со всего мира туристов-богомольцев? А еще – как сюжет для ходовых открыточек-иконок.
– В нелегкое время нам уготовано выживать… – неожиданно подала голос старушка. – Ну, на все воля Божья. Даст Бог, даст Бог!
– Верю, что Бог покарает подлых убийц! – с наигранным пафосом подхватил я шикарную идею отвести беседу от своего прошлого. – Имя царя и его семьи не будет потеряно в веках, народ воспрянет ото сна, и на обломках само… страны вспомнит о царственных страстотерпцах! *["1868] Я думаю… нет, я абсолютно уверен!.. нашего любимого царя и его семью потомки причислят к лику святых! Огромные очереди паломников из всех стран православного мира будут толпиться на ступенях огромного храма, который возведут на месте пролития крови невинных мучеников! *["1869]
– Недавно миновал год, как Коверда *["1870] свершил божий суд над одним из душегубов! – с неожиданной горячностью подхватил мой спич Виктор Александрович. – После публикации дела у Соколова *["1871] я сразу понял, что этот Войков – еще худший изувер, чем те, кто стрелял в государя и его детей! Так будет с каждым! И ныне, и присно, и во веки веков!
Вброшенные в разговор фамилии и обстоятельства резко охладили как мой монархический пыл, так и желание делать намеки о будущем.
Еще в первые месяцы тюремного заключения я понял, как мало фактов знаю о текущей эпохе. И вот получил в морду лица очередное подтверждение-загадку – кто все эти люди?!
Ну ладно Войков – его именем будет названа улица в Екатеринбурге и, кажется, станция метро в Москве. Но почему именно он «худший изувер»? А чем прославились остальные двое?
К счастью, помощь не заставила себя долго ждать: душа старого генерала не вынесла звуков боевой трубы, он вскочил со стула и, потрясая сухонькими кулаками в воздухе, провозгласил:
– Пусть рука Господа нашего покарает кровавых палачей! – Его голос сорвался на крик. – Поскорее подайте вина, мы обязаны сейчас же провозгласить тост!
– Будьте добры, рейнского рислинга! – продублировала пожелание куда-то в сторону кухни госпожа председатель.
Тем временем и очень кстати вынесли заметно задержавшееся второе блюдо – цельных карпов, жаренных в сухарях. У стола засуетилась бабуля-метрдотель с вышедшей на подмогу кухаркой.
Виктор Александрович, как видно презрев этикет, собственноручно разливал вино, а генерал, повернувшись к портрету последнего императора, перекрестился и громко зашептал «Боже, царя храни».
Уже с третьей строки – «Царствуй на славу» – к нему присоединились красивые, правильно поставленные голоса барышень, за ними принялись креститься и петь все, включая меня и кухарку.
И странное дело, в процессе повторения короткого и до крайности простого, запоминающегося с первого раза текста гимна на меня нахлынули воспоминания о Шпалерке, да так, что я поднимал свой бокал с настоящей слезой на глазах.
Так клубный обед стал лучшей в моей жизни верноподданнической антрепризой. Куда там Большому театру!
Есть дьявольски костлявую пресноводную рыбу я более-менее научился в пути по советской Карелии. Но то – руками! Местные же без видимых усилий разбирали массивные тушки в своих тарелках за счет виртуозного владения вилкой и специальным ножом, более похожим на узкую лопаточку. Следовать их примеру и при этом поддерживать непринужденную светскую беседу – примерно как эсэмэсить за рулем, то есть рискованно и невкусно.
