— Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, — успокоил я его. — В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.
— А пока курьеры скачут, — Ричард взял ступку и пестик, — мы будем тренироваться на этой несчастной трости?
— Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?
Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.
— Знаете, Егор Андреевич, — усмехнулся он, — в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.
— Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, — серьёзно ответил я. — Приступаем.
* * *
Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.
— Опыт номер двенадцать, — констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. — Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.
— Снижаем до ста тридцати, — скомандовал я, делая пометку в журнале. — И меньше серы. Попробуем три процента.
Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.
К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.
— Мы ищем баланс, — бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. — Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.
Ричард устало потёр глаза:
— Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…
— Ещё один опыт, — упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. — Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.
Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.
Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.
Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.
Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил — он вернул форму.
— Ричард, — тихо позвал я. — Смотри.
Он подошёл, взял пластинку, согнул её пополам. Материал выдержал. Он поцарапал его ногтем — следа почти не осталось.
— Похоже на очень плотную кожу, — заметил он. — Или на подошву английского ботинка.
— А теперь главное, — я взял молоток и зубило, отколол кусочек льда от глыбы, которую нам приносили для охлаждения змеевиков, и бросил образец в миску со льдом, посыпав сверху солью, чтобы понизить температуру ещё сильнее.
Мы ждали десять минут. Десять минут тишины, нарушаемой только тиканьем часов на стене.
Потом я достал образец. Он был ледяным, покрытым инеем.
— Ну же, — прошептал Ричард.
Я резко согнул пластинку.
Она не хрустнула. Она согнулась. Чуть туже, чем тёплая, но она не сломалась. Ни единой трещины.
— Эврика, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч сваливается гора. — Мы нашли это. Вулканизация.
Ричард смотрел на кусочек тёмной материи с благоговением.
— Мы изменили природу вещества. Мы заставили тропический сок работать в русской зиме.
— Мы только начали, Ричард, — я вытер пот со лба. — Теперь нам нужно масштабировать это. Нам нужны котлы, прессы, экструдеры. Нам нужно покрыть этим составом сто сорок вёрст провода. И сделать это быстро.
— Что такое экструдеры, Егор Андреевич, — снова с недоумением спросил Ричард.
— Это такая машина, автоматизированная, которая будет делать нам оболочку на медный провод.
В дверь постучали. Это был Захар.
— Барин, — он заглянул в лабораторию, морщась от запаха. — Там курьер от Ивана Дмитриевича. Срочный пакет.
Я вышел в коридор, срывая сургучную печать на ходу. В письме было всего несколько строк:
«Склады в Петербурге пусты. Гуттаперчи нет. Кто-то выкупил всё три дня назад. Весь запас Ост-Индской компании ушёл неизвестному покупателю. Следы ведут в Москву».
Я скомкал письмо. Интересно, как так быстро ему удалось передать информацию? Голубиная почта? Ладно, не важно — это его секреты.
Значит, «Инженер». Он знал. Он просчитал этот ход. Он скупил гуттаперчу, чтобы оставить меня без изоляции. «Используй гуттаперчу, идиот», — написал он мне, а сам перекрыл кран. Издевался.
Я вернулся в лабораторию. Лицо моё, видимо, было страшным, потому что Ричард отступил на шаг.
— Что случилось?
— У нас проблема, Ричард, — сказал я ледяным тоном. — Сырья нет. Наш конкурент скупил всё.
— И что теперь? — растерянно спросил врач. — Всё зря? Формула бесполезна?
Я посмотрел на удачный образец, лежащий на столе.
— Нет. Не зря. Если нет гуттаперчи… мы найдём замену. Природа щедра, Ричард. В России тоже есть растения, которые дают млечный сок. Одуванчик? Нет, мало. Бересклет? Возможно.
— Мы найдём наш русский каучук, Ричард. Или я синтезирую его из дёгтя и сажи, клянусь Богом. Но мы не остановимся.
В этот момент я понял, что война технологий перешла в новую фазу. Фазу ресурсного голода. И я был готов грызть землю зубами, но найти решение.
* * *
Письмо от Ивана Дмитриевича, в котором сообщалось, что склады Ост-Индской компании пусты, лежало на столе как приговор. Если «Инженер» перекрыл мне кислород в столицах, я должен был научиться дышать жабрами.
Я вызвал Ивана Дмитриевича снова. На этот раз встреча проходила не в кабинете, а в более приватной обстановке — в малой гостиной, подальше от лишних ушей прислуги. Глава местной Тайной канцелярии выглядел мрачнее тучи. Он не привык проигрывать, а пустые склады в Петербурге были для него личным оскорблением.
— Мы опоздали, Егор Андреевич, — констатировал он сухо, не притрагиваясь к чаю. — Мои люди перевернули портовые документы. Партия гуттаперчи была выкуплена через подставных лиц. След теряется где-то на московском тракте. Ваш… конкурент знает своё дело.
— Он знает логистику, — поправил я, нервно расхаживая по комнате. — Он знал, где искать. Но он не может скупить всё. Это физически невозможно.
Иван Дмитриевич поднял бровь:
— Выкуплена вся коммерческая партия.
— Коммерческая — да. Но есть ещё розница. Есть частные запасы. Есть, в конце концов, наука и медицина.
Я остановился напротив него, упёршись руками в спинку кресла.
— Иван Дмитриевич, мне плевать на большие партии. Мне нужен каждый фунт, каждая унция этой проклятой смолы, которую вы сможете найти в Российской Империи. Поднимите свою сеть. Всех агентов, всех осведомителей.
— Где искать? — он достал блокнот. — Если склады пусты…
— В аптеках, — жёстко сказал я. — Гуттаперчу используют для изготовления хирургических шин, иногда как средство от кожных болезней. Трясите лекарей. Трясите профессоров химии в университетах — у них в лабораториях должны быть образцы.
Иван Дмитриевич быстро писал, перо скрипело по бумаге.
— Далее, — продолжил я, чувствуя, как мозг работает на предельных оборотах. — Антиквары и лавки колониальных товаров. Трости, рукоятки хлыстов, дорогие шкатулки, даже некоторые виды посуды. Скупайте всё, что сделано из «малайской смолы». Мне всё равно, сколько это стоит. Ломайте, плавьте, везите сюда.
