Воспользовавшись шумом и суматохой на другом конце заводского района, мы с Арисом приблизились к невзрачному кирпичному забору. Я подставил руки лодочкой, особист оперся ногой и, оттолкнувшись, перемахнул на ту сторону. Силён! Чуть ли не сальто сделал. После недолгой возни с той стороны сверху появилось его лицо:
— Давай руку, поручик. Тут поддоны навалены. Сторож напился и спит.
Это было к лучшему. Тратить на него заветную трубочку не хотелось, да и всякое могло быть: заметь нас этот пропойца на подходе — мог бы и пальнуть из двустволки. Я перебросил на ту сторону полотняную торбу, Арис поймал ее, а потом таки протянул мне ладонь. Сальто я крутить не умел — поднялся, упираясь подошвами ботинок в стену, уселся верхом, чтобы осмотреться, а потом сиганул вниз — на поддоны.
— Чего грохотать-то? — недовольно прошипел особист.
— Так сторож же спит!
— Сторож спит, а…
Они смотрели на нас, я и Арис — на них. Мы переглядывались: два человека и две здоровенные псины, подобные саблезубым тиграм. Огромные, рыжего окраса, с влажными черными зубастыми пастями и треугольными ушами. Мне сразу вспомнились дхоли из книжки про мальчика, которого воспитывали волки. Ну да, у нас имелись револьверы — но остановит ли револьверная пуля такое чудище?
Внезапно Арис склонился низко к земле, как-то лихо притопнул ногой и хлопнул себя ладонью по ляжке. А потом низким, горловым голосом рявкнул:
— Пр-рочь!
Будь я проклят, эти огромные псы заскулили и на полусогнутых ногах потрусили прочь, повизгивая!
— Это что еще за фокусы, Арис?
Он совершенно точно хотел торжествующе улыбнуться. Но не умел. Поэтому буркнул:
— Кто на что учился, поручик… Одни — тыкать в людей штыком и орать «в атаку», а другие…
Особист не договорил. Очень многозначительный господин этот Арис. Сама таинственность и загадочность. Куда нам! Я бы, наверное, продолжал мысленно паясничать, но здание цеха, пропахшего химикатами, пчелиным воском и черт знает чем еще, было уже совсем рядом. И дверь с большим навесным замком — тоже Я намеревался разбить ближайшее окно рукояткой револьвера, Арис снова продемонстрировал один из многих своих талантов: достал из кармана пару изогнутых металлических штуковин и — клац-клац — путь был свободен. Отмычки?
— И где это мы? Это что такое вообще? — спросил он, морща нос от резкого запаха.
— «Гуталиновый завод братьев Иганов», — гордо ответил я, — Дайте-ка мне шамонит.
— Шамонит?
— Шамонит. А что, по-вашему, в этой торбе?
— Мы таскаемся с парой кило шамонита? — кажется, даже его проняло.
Настало мое время торжествующе улыбаться. Я включил фонарик и осветил помещение. Вот они — резервуары с ингридиентами! Воск, пальмовое и терпентинное масло, патока, шеллак и — анилиновый краситель! Я забрал из рук Ариса торбу и полез по металлическим скобам, наваренным на стенке большого бака. Оставалось только открыть крышку и высыпать размолотый в порошок шамонит в черную жижу.
— Дайте-ка мне вот эту кретинскую лопату! — попросил я.
Особист всё-таки дураком не был и протянул мне сразу ту, которая была измазана в черной краске. Я осторожно и тщательно перемешал содержимое резервуара, потом вернул лопату вниз, закрыл крышку и сказал:
— Готово.
— Всё? Мы за этим столько времени торчали в Гертоне? — Арис так ничего и не понял.
Откуда ему было понять? Он ведь не бывал на Золотом острове и не общался с достойным юным джентльменом, с честью несущим звание чистильщика обуви. И не вчитывался в сопроводительную документацию к этому жуткому горючему, в которой была указана точная концентрация шамонита, необходимая для моментального воспламенения.
* * *
Первые бунты в войсках Федерации начались через недели две — мы уже были далеко от Гертона. Загоралась обувь, конская упряжь, портупеи и кобуры. Случались пожары на складах, в полевых лагерях, обозах. Чаще всего горели гертонские сапоги — прямо на людях, во время маршей и стоянок. Количество обожженных и пострадавших исчислялось сотнями, убытки были просто колоссальными. Проверки зачастили на Гертонский кожевенный завод, производство кошмарили день за днем — но найти источник проблемы не могли.
Кто-то из местных вспомнил про шамана и про дикие и странные происшествия в городе, про негаснущую надпись. Среди солдат пошли слухи, что гертонская обувь — проклята. Целые роты и батальоны отказывались носить гертонские сапоги. Рабочие с кожевенного роптали и боялись выходить на смены — их вины в происходящем не было, но коситься и отплевываться при их виде начинали всё чаще и чаще. Солдаты и вовсе грозились вернуться в город и разнести фабрику по кирпичику.
Наступление застопорилось — в вельде на жаре что в штиблетах, что босиком — всё едино, много не навоюешь. А найти замену самому массовому производителю армейской обуви быстро было просто невозможно. Бардак нарастал, хотя количество случаев возгорания сапог уменьшалось с каждым днем, а среди загоревшихся попадались пары из Лисса, Зурбагана, Альянса — черт знает, откуда еще. Но эти случаи были единичными.
Огромный грузовоз с сапогами привезли только через месяц — с Аппенинских островов, и таким образом решили проблему, которая и без того решилась сама собой. Резервуар с анилиновым красителем на гуталиновом заводе братьев Иганов, которые с началом войны занимались исключительно поставками в армию, уже показал дно.
XVIII ОГНИ ЛИССА
Это оказалось чудовищно просто — Фахнерт дал на лапу таможенному чиновнику, тот поделился с береговой охраной — и «Малышка» вошла в устье болотистой речушки у колонии Кантервиль — мерзкого, пропахшего тиной и древесной смолой местечка в десяти верстах от Лисса. У нашего капитана тут был знакомец — Гоан Гнор, он со своей женой Дэзи и детьми жил на отшибе, в крепком каменном доме и враждовал со всем светом, потому что был человек принципиальный и порядочный. По этой же причине он ненавидел Грэя и Федерацию и мечтал переехать в Наталь — но из четырех его детей двое болели и не вынесли бы дорогу.
Мы привезли для ребятишек антибиотики, хинин, ацетилсалициловую кислоту — и Гоан в лепешку готов был расшибиться ради нашего дела.
«Малышка» ушла в море, ведомая своим неистовым капитаном — таможенник демонстративно прикрыл глаза ладонью. Фахнерт продолжал охоту на корабли. А мы впятером переоделись в рабочие комбинезоны на шлейках, грубые ботинки и клетчатые рубахи, загрузили фургон реечками и штапиками — у Гоана была лесопилка — и отправились в Лисс. Он честь по чести оформил нас наемными рабочими, справил все документы и обещал помочь трудоустроиться — с рабочими руками были проблемы, почти все низкоквалифицированные рабочие отправились в армию — там заработок был куда выше. Могли попытаться загрести и нас — набор добровольцев шел агрессивно, напористо. Поговаривали и о мобилизации. Потери росли, и, даже несмотря на оплату и обещанные участки земли на берегах Лилианы и Руанты, поток волонтеров иссякал. Но мы не собирались тут задерживаться.
Через три дня должна была проходить церемония чествования павших героев. И чествовать собирались излюбленным у лиссцев способом — музыкой и небесными фонариками. Я пропустить это событие никак не мог: уж больно въелась мне в память фантастическая картина, которую я видал на карнавале: гавань, полная парусных кораблей, и мерцающие огни, летящие в ночном небе.
Фургон трясся на мощеной булыжником дороге, народ дремал на паллетах со штапиками, Арис что-то чиркал в блокноте. Он диковато выглядел в этой простой, грубой одежде из плотной хлопчатобумажной ткани и чувствовал себя неловко. Остальным было наплевать — Эш и Тесфайе и вовсе повалились друг на друга и храпели в два голоса. Кузьма жевал травинку, посматривая из-под тента на пробегающие по небу облачка.
— Тпр-р-ру! — сказал Гоан, — Ну, чего вам еще надо, мистер Корк?
Послышалось конское ржание и топот — там явно было несколько всадников.
