Оказалось всё значительно сложнее и серьёзнее. Другие, более значимые и изощрённые силы, чем даже само время, ставшие здесь в неестественной, самой природе противной, застывшей полосе или тонкой мембране между прошлым и будущим, замаячили перед ним грозным препятствием. И знал он не только со слов Напель, а сам, как теперь ему казалось, изначально, сразу же после попадания в Пояс. Они не дадут ему просто так просочиться сквозь него и вернуться в родные времена. И в числе этих сил — Напель. Она вот даже не скрывает своей причастности к ним, хотя и представляет собой особую их часть, более приемлемую для него, что ли.
Но её циничная откровенность обезоруживала Ивана.
На него наваливалась безмерная усталость от её признания и невозможности противостоять ему.
Толкачёв откинулся на высокую, выше головы, спинку узкого кресла, прикрыл глаза.
— Но почему ты? — всё ещё ожидая чуда, спросил он её. — Ведь ты не защищаешь Пояс.
Она улыбнулась, но в глазах её читалась безмерная печаль, и Иван пожалел её, отчего заданный вопрос показался ему неуместным или, по крайней мере, лишним.
— Я, Ваня, тоже человек Прибоя, — произнесла она голосом, как будто больного, и потупила взгляд.
Ивана захлестнула волна нежности.
— Милая… Бедная…
— Не надо, — одними губами произнесла она. — Не надо так, Ваня. — И выпрямилась, подала вперёд восхитительную грудь — упругие полусферы захватывающей величины под полупрозрачной кисеёй платья, — и тут же твёрдо и строго, словно отгораживаясь от него и его ищущего взгляда, проговорила с какой-то непонятной неприязнью: — Не надо меня жалеть! И не такая уж я беззащитная и бедная, как ты тут только что возомнил обо мне.
Глаза её вспыхнули. Иван инстинктивно напрягся, ожидая неприятного эффекта первой встречи. Однако его не последовало. Складка на лбу Напель дрогнула, набухла и где-то в её глубине сверкнула зеркальная точка. И сразу же потухла.
«Сейчас она опять… заведётся и… мало ли что можно от неё ожидать», — подумал Иван и решил направить разговор в другое русло.
— Скажи, Напель. Закрытые Века, сколько их?
— Ч-чего? — посмотрела она на него с недоумением.
— Веков.
Она пожала плечами, всё ещё не уверенная, что правильно поняла ходока.
— Ни одного.
— Но название…
— А-а, — губы её сложились в презрительной полу усмешке. — Поясом Закрытых или Дурных Веков его называют те, кто ничего не знает о Поясе. В основе своей… это, конечно, Пояс. Может быть… На самом деле — это миг, тончайшая во временной протяжённости перегородка, разделившая естественный ток времени.
— Мне показалось иное.
— Вот именно, показалось!
— Нет-нет. Понимаешь ли, Напель, дорога времени, по которой я хожу, жёстко связана с длительностью времени и расстоянием, которое я преодолеваю в поле ходьбы. Став на неё и двигаясь по ней, я достаточно точно могу оценить, на сколько лет углубился в прошлое или вернулся в будущее. На этом правиле, а, по большому счёту, законе, строится вся система ориентации ходоков в поле времени. Впрочем… Я…
Он примолк, вспомнив, как ошибался в оценках, находясь во времени Прибоя.
— Говори, Ваня.
Она слушала его внимательно, чуть подав себя вперёд.
— Там, в Прибое, тоже есть подобная зависимость, но отличная от нормального течения времени. — И добавил, поясняя: — В тех временах, где я ходил до сих пор.
— Тут ты, наверное, прав, Ваня, хотя эффект пассивного движения во времени мне трудно понять. И всё-таки мне кажется, что у самого Пояса время для тебя ещё больше искажено. И чем ближе ты к нему подойдёшь, тем больше будешь ощущать нелинейность времени. На сколько лет ты оценил временной интервал Пояса?
— По предыдущему опыту, лет на шестьсот, а для Прибоя… тридцать-сорок… Но тогда, — сделал он неожиданное для себя открытие, — в Поясе вообще нет времени!? Хм… Как же тогда последовательность событий в моей жизни? Или твоей?
— Я тоже хотела бы знать. Но о таких вещах знают только создатели Пояса.
— Пекта?.. Вот у кого надо было бы спросить, а?
— Д-да… — уклончиво, словно через силу, выдавила Напель из себя и отвернулась.
Ей явно не хотелось продолжать разговор. Иван не настаивал. Её жизнь — её тайна. Так и должно быть. У каждого человека что-то своё. Точно так же как и у него самого. А появится у неё желание рассказать, то расскажет. Не будет — её дело. Но, вообще-то, интересно было бы её послушать.
Она как будто разгадала его желание.
— Я, Напель, — сказала она после затянувшейся паузы, — родилась ещё до Пояса, но уже после исхода в прошлое… — Иван приготовился внимать повествованию Напель о своей жизни, но она неожиданно выкрикнула: — И я, как и все здесь, — человек Прибоя! Я!.. Я ненавижу Пекту Великого! Я ненавижу его проклятый Пояс! Не-на-ви-жу-у!..
Из глаз её покатились крупные слёзы, но плечи оставались прямыми и голова приподнятой. Она рыдала и в то же самое время готова была посмотреть вокруг себя свысока и презрительно, или броситься в драку…
— Напель, — сказал Иван твёрдо. — Я с тобой.
Напель
— Не так всё просто, Ваня. Не так просто.
— Я предполагаю, трудности будут. Но, как говорят, глаза боятся, а руки делают. Начнём, а там видно будет, насколько всё это просто или не очень.
Напель отмахнулась от его реплики.
— Нет, Ваня. Возможно, я как-то не так сказала и в тот раз и сейчас, и ты понял меня несколько превратно. А дело в том…
Они сидели вдвоём. Одни. Со времени решительного согласия Ивана помогать Напель прошло, по его мнению, суток двое. Здесь, в закрытом пространстве и из-за вынужденного безделья время тянулось вяло, течение его было подобно движению вязкой клейкой массе, уныло подающейся в переполненный сосуд, из которого черпают по капле, чтобы уступить место вновь прибывающему потоку.
Иван особенно тяжело пережил эти сутки — Напель не приходила, словно канула куда-то. Вообще никто не приходил. Надоело смотреть на стены, лежать и сидеть. Его мучили сомнения. Он дал согласие помочь Напель. Но в чём? Кота в мешке купить?.. Пока что ясным оставалось одно, порождающее вопросы, — не дать Поясу двинуться в прошлое, исчезнуть в этом времени. И, основное, что делать с людьми Прибоя, ведь их поколения множатся.
Разрушить Пояс?.. Разрушить, не повредив людям…
И вот сегодня Напель пришла, объяснила трудности предстоящей перед ними задачи. Он же ничего особенного в предстоящем деле пока что не видел.
— …что Пояс с веками не связан…
— С какими веками?
— По твоим представлениям, ты говорил, Пояс имеет временную ширину.
— Да, на дороге времени Пояс для меня имеет протяжённость в несколько веков.
— Так вот, нет там никаких веков. Пояс, его место во времени — это миг… И это правда. Но есть правда и в том, что он бесконечен. Подожди возражать, Ваня, послушай меня… Пояс представляет собой математическую… Как тебе сказать? Ты же из двадцатого века, а надо говорить о математике двадцать второго. К тому же ты не математик. Так? Тогда я скажу иначе. Пояс представляет собой некую грань, время вблизи которой искривлено и с разных сторон этой грани имеет полярные знаки. До неё — Прибой. Это как бы обратный ход времени, а после неё — течёт нормальное время… — Напель выжидательно посмотрела на Ивана. — Ваня, мне никак тебе не объяснить того, чего ты, извини, понять не можешь в силу…
— Куда уж мне, — перебил её ходок, но не с обидой, а с иронией. — Обыкновенная функция тангенса. У нуля она уходит в бесконечность. Одна половинка вверх, другая вниз. В той же полярности. А?
— Ну-у, — она задумалась. — Похоже, может быть, но все аналогии подобного рода так далеки… — Она досадливо пошевелила тонкими пальчиками руки, чуть отведя её в сторону. — далеки от оригинала, что я даже не знаю…
— А мне это важно знать?
— Вообще-то, нет.
— Так зачем ты мне всё это объясняешь? Давай не будем забивать головы тем, чего ни сказать, ни понять не можем. Но тогда что же получается? Пояс непроходим?
