* * *
Я вдохнул аромат иссушенных солнцем досок, пыльного полотна, медицинских снадобий и мужского пота, вслушался в стук колес по дорожным выбоинам, фырканье мулов и щелканье кнута, различил звуки гемайнского наречия и выдохнул: по крайней мере, я жив и — у своих!
— Есть кто живой? — голос из пересохшей глотки вылетал совсем скрипучий и сиплый, как старый патефон.
— Гло йа ин Год? — откликнулся кто-то.
— Еэр наам дие Вадер, ен Зин, ен дие Хейлиге Геес! — подтвердил я.
— Аминь! Вы всё время были в беспамятстве… Сейчас происходит эвакуация Генисарета за Лилиану, вы в безопасности. С нами вместе отходят иностранцы, а армия Федерации пытается пробить лбом стену в тридцати милях к востоку, вдоль Великого Трека, так что можете просто отдыхать и не нервничать. Если хотите воды — здесь есть фляга… Эй, Освальд, дай человеку флягу с водой!
— Хэйа даг! — сказал Освальд, послышалось шевеление, и в руки мне ткнулся сосуд из высушенной тыквы.
Глаза я открывать боялся — судя по жаре, за пределами фургона царил знойный день.
— Эй, герой-фехтовальщик! — раздался голос Феликса, — Возьми вот, тебе доктор Глазенап солнечные очки прописал!
Я сжал металлическую дужку пальцами, раскрыл очки и надел их на переносицу, а потом с опаской приоткрыл глаза. Ощущения были терпимыми. Я находился в классическом гемайнском фургоне с высоким тентом и красными крестами на бортах. На полу лежали раненые, которые в основном дремали. На меня доброжелательно смотрели два бородача: один незнакомый, наверное — Освальд, а второй, тот, который предлагал мне попить, оказался достопочтенным Петросом Гроотом, моим спутником во время путешествия из Зурбагана по Великому Треку. Он еще входил в состав натальской делегации на Конгрессе и был заключен в тюрьму вместе со своими товарищами: Бенхауэром, Кувоорденом и Винке.
— Минеер Гроот! — я был от души рад его видеть.
Он, оказывается, сразу меня не узнал, но теперь расплылся в широкой улыбке.
— Так это вы! Давненько не виделись, сколько воды утекло… Слыхал, вы стояли за затеей тренировать кафров?
— Была такая необходимость… — расплывчато ответил я.
— Ну да, ну да… Благо — теперь нет, и они сменили винтовки на более привычные им лопаты.
— Лопаты в современной войне порой значат не меньше винтовок, — мне снова пришлось притворяться дипломатом.
На самом деле за кафров было как-то обидно. Они показали себя отличными пехотинцами, эти коричневокожие малыши. Не герои, но солдаты — работяги войны, дисциплинированные и исполнительные труженики, которые для победы нужны никак не меньше пассионариев, способных бросаться в лихие атаки и совершать невероятной смелости подвиги. Тем более, кафрские отряды — это было действительно по большей части детище моё и Дыбенки. Остальные не очень-то верили в эту затею. Гроот моей досады не заметил, а степенно покивал бородатой большой головой:
— Окопы, минеер старший военный советник. Этому вы нас научили. Без окопов псы Бутлера смяли бы нас в два счета.
Феликс, сидящий на месте кучера, обернулся к нам:
— Слышите? Поют, черти!
Я прислушался. Луженые глотки легионеров — как имперских, так и тевтонских, арелатских, басконских, руссильонских и Бог знает, каких еще, выводили душевную мелодию:
— Наталь, Наталь, страна моя
Ты весь горишь в огне!
Под деревцем развесистым
Старик-гемайн сиде-е-ел!
В разговор внезапно вклинился легионер, молчавший всё это время. Его правые рука и нога были аккуратно перебинтованы, но вид он всё равно имел молодцеватый. Пригладив усы левой рукой, он сказал:
— А песню-то наша доктор написала. У нее, говорят, любовь была, большая. Из офицеров. Так он сюда уехал, оборонять дальние подступы к рубежам Отечества. Вроде как в легионе — один из первых был! Вот она всё и переживала за Наталь и его богохранимый народ — как, мол, и что, и в одну ночь написала вирши. Но не только писала, а еще и училась на фельдшера, в самой столице у князя Тревельяна — слыхали про такого? Он с самим Бахметьевым рука об руку… Ну, так у того князя-доктора товарищ был — скрипач, композитор, герой войны, даром, что слепой! Он музыку и придумал. А потом уж весь наш люд имперский ее петь начал всем миром… Ну, а мы сюда привезли. А потом и доктор прибыла! Говорят, ее миленький тут, в вельде голову сложил. А Пал Палыч Бахметьев к ней посватался, так вместе и приехали, и столько жизней спасли, что… Эх, рано доктор из жизни ушел! Глазенап, конечно, голова, но он — экспериментатор, витает в эмпиреях, а Бахметьев наш был человечный человек!.. И молодку жалко — и двадцати нет, а уже вдовая.
Я слушал всё это напряженно, пытаясь совместить в голове кусочки мозаики — знакомый голос, песню, историю любви, Тревельяна и слепого скрипача. Однако мигрень снова давала о себе знать, и построить логические цепочки никак не получалось.
— Дурень тот офицерик был, что от такой красоты уехал, а? — снова обернулся Феликс, — Жил бы сейчас в Империи, где-нибудь на берегу Эвксины, мог бы пару детишек нянчить да жену молодую целовать.
— То-то ты весь из себя домосед и добропорядочный семьянин! — хмыкнул я, — Ты сам-то хоть знаешь, сколько маленьких Феликсовичей ныне обитает на имперских просторах?
Карский поперхнулся и снова взялся за вожжи. За полотном фургонного тента легионеры месили дорожную пыль сапогами и выводили очередной куплет:
— Отец, отец, возьми меня
С собою на войну —
Я жертвую за родину
Младую жизнь свою…
Гроот подпевал им — по-натальски. Кто-то уже успел перевести песню на гемайнское наречие, и она сильно пришлась по сердцу бойцам из коммандо и жителям краалей. Прав был в свое время Новодворский — даже если война идет между двумя странами, линия фронта всегда проходит по человеческим душам…
— Карский! — позвал я.
— Чего тебе еще, каналья, надо? — он что, вправду, расстроился?
— А где моя шашка?
— Тьфу ты, вшивый о бане, а поручик — о шашке! Вот на кой черт тебе сейчас шашка?
— На душе спокойнее…
— А еще тебе чего для душевного спокойствия предложить? Бронепоезд? — съязвил он.
— Пулемет «Максим», — серьезно откликнулся я, — Где шашка?
Феликс закатил глаза, деланно вздохнул, взял в зубы поводья и, невероятно изогнувшись, полез куда-то под кучерский облучок. А потом, матерясь и хватаясь свободной рукой за не зажившие еще ребра, достал длинный парусиновый сверток. Ну, артист!
— Держи! И вот еще, — он протянул портупею с револьвером, — От меня далеко не отходи! А то уже страшно тебя одного оставлять: то гусар порубаешь, то флот сожжешь, то полгорода разнесешь…
Я поймал на себе заинтересованные взгляды соседей по фургону и цыкнул зубом. Ну, вот как можно быть разведчиком с такой-то словесной диареей? А Карскому — как с гуся вода. Он запрокинул голову и чистым, сильным голосом подхватил последние строчки солдатской песни:
— Настал, настал тяжёлый час
Для родины моей,
Молитесь, женщины, за нас —
За ваших сыновей!
XXVI КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ДЕТЕЙ
Глазенап заглянул под вечер и наконец снабдил меня пузырьком с пилюлями.
— По одной с утра. На ночь — ни в коем случае. Бодрит! — сказал он, — А вообще — вам фантастически повезло! Не смейте больше лезть в пекло, если не хотите усиления мигреней. По крайней мере, в ближайшие пару месяцев… И берегите голову — еще одна травма может стоить вам рассудка или даже жизни!
