До полнолуния оставалось четыре дня.
В полутьме всматривалась в свои ладони: после того, что он делал, на них просто обязаны появится метки! Такое может быть только между супругами, правда? Но их не было.
Я не осмеливалась даже пошевелиться. Буду сидеть здесь, пока он не уедет. Но не вышло: снаружи раздался голос хана, возвестивший:
— Я пришел за своим кофе!
О богиня! Я тихо застонала и накрыла голову подушкой. Только его мне сейчас не хватало!
— Вики, выходи, — заглянул ко мне Аяз.
— Не выйду.
— Вики, ты чего? Ты заболела?
— Да. Я заболела. Очень сильно. Я заразная, уходи.
— Виктория? — он присел рядом, потрогал мой лоб, погладил волосы. — Ты что, злишься? Видеть меня не хочешь? Ну прости, я не сдержался… Но ты такая сладкая…
— Прекрати, я не хочу этого слышать, — я снова натянула подушку на голову.
— Милая, так нельзя. Надо выйти. Отец же. Это неуважение к хану.
— Пусть он уйдет.
— Та-а-ак, — протянул Аяз. — Дело в отце? Рассказывай немедленно, пока я не подумал ничего лишнего. Я ревнивый, ты знаешь?
— Ты ревнивый? — приподняла голову я. — Ты просто с оборотнями не сталкивался.
— Ты тоже ревнивая?
— Не знаю, — буркнула я. — Для этого надо испытывать какие-то чувства.
— Спасибо, родная, ты умеешь спустить с небес на землю. Всё сказала? Теперь выйдешь?
— Нет.
— Почему?
— Мне стыдно, — простонала я. — Он меня увидит и всё поймет!
— Да что всё?
— То, чем мы вчера занимались.
— О мой день, Вики! — расхохотался Аяз. — Ты серьезно? Ты стесняешься? Ты? Моя смелая девочка?
Его сильные руки сгребли меня в охапку и сжали в объятьях. Я всхлипнула, уткнувшись носом в его плечо. Как он вкусно пахнет! Едва удерживаюсь, чтобы не попробовать на вкус гладкую кожу.
— Вики, у моего отца девять детей. Поверь, он точно знает, каким путем они получаются. Все этим занимаются. Я даже больше скажу, твои родители тоже это делали как минимум трижды.
— Не смешно, — сердито выпрямилась я и стукнулась маковкой головы о его подбородок. — И не трижды, а дважды. Близнецы у них.
— Очень смешно. И если мы сейчас не выйдем, отец подумает, что задержались мы неспроста.
Я зарычала сердито и стала искать елек. Делать нечего, действительно придется покинуть убежище. Пряча глаза и отворачиваясь, вышла.
Таман сидел спиной к шатру возле потухшего огня. Нестерпимо пахло жженым молоком. Я, тут же забыв обо всех страхах, бросилась спасать завтрак.
— Ты что, пытался сварить кашу? — удивленно спросила я мужа.
Он вдруг покраснел как мальчишка, даже уши заалели.
— Ты спала… Я не хотел тебя будить.
— Вот как? — я заглянула в котелок. — А воды добавлял?
— А надо было?
Мне хотелось на него наорать, и в тоже время в душе расцветали яблони. Он хотел приготовить завтрак для меня! Подумать только! Сам, своими руками!
— Ничего, сейчас я всё исправлю, — с улыбкой сказала я. — Давай другой котелок, поменьше!
Переложила верхнюю часть каши, добавила воды и сахара, подумав, бросила горсть сушеного винограда и пару палочек корицы, досыпала еще крупы и поставила на очаг. Принесла вчерашних лепешек, завернутых в ткань. Легким движением пальцев зажгла огонь. Повернулась к шатру и замерла. Низ войлочных стен был обуглен. И нет никакого сомнения, что это сделала я. Вчера. Зажгла так зажгла, ничего не скажешь.
Внезапно мне сделалось смешно. И чего я смущалась, скажите на милость? Хорошо, что мы не угорели! Да я опасная женщина! Горячая! Огненная!
Таман сверлил меня взглядом, но, стоило взглянуть в его сторону, отвел глаза и мирно сказал:
— А кофе-то мне будет?
Ойкнула, сбегала за заветным мешочком и растерянно замерла на месте: ни мельницы, ни джезвы у меня не было. Поняв моё затруднение, хан кивнул сыну:
— Аяз, метнись до матери, принеси всё что нужно. И молока свежего прихвати. Виктория с молоком пьет.
— Да неужели, — пробормотал кисло степняк. — Кто бы мог подумать!
Но пошел, и довольно быстро.
— Покажи ладони, — приказал Таман, как только Аяз отошел достаточно далеко.
Я молча показала. Он нахмурился и перевел взгляд на подкопченый шатер.
— Поссорились? — спросил строго.
— Нет.
— Тогда почему?
Под его взглядом я медленно заливалась краской, опустив глаза в землю.
— У сына спросите, — пробормотала я, наконец.
— Я просил. Он сказал, что не моё дело.
Ух, я бы тоже хотела так ответить!
— Он тебя обидел? Принудил к чему-то? — не унимался хан. — Говори, не бойся. Аяз бывает горяч, я знаю. Но обижать женщину — последнее дело! Пусть только попробует!
— Да что вы говорите такое, — не выдержала я. — Он хороший!
— Тогда что произошло?
— Целовались мы! — выкрикнула я. — Горячо целовались!
И тут случилось то, чего я не ожидала увидеть. Хан смутился, отвел глаза и, кажется, даже немного покраснел.
— Извини, — пробормотал он. — Будьте осторожнее.
— Все претензии к Аязу, — насмешливо ответила я и, хихикая про себя, отправилась жарить кофе.
Больше мы с ханом не разговаривали.
Вернулся Аяз и уселся рядом с отцом, недоверчиво поглядывая на меня. Он что, и вправду ревнует? Вот глупый! Села рядом с ним и принялась кормить, не стесняясь больше ничего. Брови хана медленно поползли вверх.
— Молодец, — кинул он сыну.
Выпил свой кофе и собрался уходить. Я немедленно пнула супруга по коленке.
— Что сидишь? — прошипела я. — Поцелуй меня, пока он не ушел. Пусть хан видит, что у нас всё хорошо!
Аяз, не помедлив ни секунды, облапал меня и впился губами в мой рот. Когда он, наконец, выпустил меня, я тяжело дышала и едва стояла на ногах, цепляясь за его рубашку.
— Я немного не это имела в виду…
Степняк тут же поцеловал меня по-другому: нежно, едва касаясь, гладя пальцами скулы и перебирая волосы.
— Так лучше? — выдохнул он, пристально глядя в глаза.
— Да… нет… Я запуталась.
— Не волнуйся, отец и так всё понял. Ни одна жена не будет кормить мужа, если он ей не мил. Никто не может ее принудить.
— Ах ты обманщик, — взвизгнула я. — А раньше сказать не мог?
— И упустить возможность тебя поцеловать? Я что, дурак?
Смеясь, он ловко увернулся от моей оплеухи; впрочем, я и не хотела попасть, так — пугала.
— Я уезжаю, — крикнул он, отскочив в сторону. — Буду вечером.
— Куда?
— Не могу сказать. По делам.
— А ну стой, — топнула ногой я. — Дай я тебя заплету. А то ходишь лохматый.
Он сидел смирно, пока я причесывала волосы, а я ворчала:
— Уезжает он… А мне одной сидеть? Чем тут прикажешь заниматься? Обдумывать план побега?
— Не надо, — встрепенулся муж. — Что ты хочешь делать? Что тебе привезти?
— Не знаю… иголка с нитками, ты говорил, где-то есть. У тебя рубашки порвались и подушки ветхие, зашью. Книг привези. И чернила с бумагой.
— Понял. Рубашки не трогай, мать зашьет. Она лучше умеет.
Я легонько стукнула его расческой.
— Ну не настолько я криворукая, чтобы рубашки не заштопать. Если я не люблю шить, это не значит, что я не умею, понял?
— Понял. Я заеду к матери, может, у нее что-то найдется. А вечером принесу тушь, и мы будем рисовать знаки.
Знаки, знаки… может и не надо их рисовать? Если всё остальное так же приятно, как то, что было вчера… проще заполучить их естественным путём. Это будет познавательно. И зажигательно. Да нет, бред. Не могу же я действительно этого хотеть? Это же порочно, запретно… и совершенно великолепно!
Я со вздохом оглядываю котелок с подгоревшей кашей: так просто его не отмыть. Надо на речку. Ладно. Аяз притащил много посуды. Завтра попрошу его съездить. Или вечером. Искупаться не помешает. А пока я набираю воды из бочки, нагреваю ее и пытаюсь придумать, как извернуться и помыть голову самостоятельно. Раньше-то Аяз помогал, а теперь пропадает где-то целыми днями.
Как же трудно без мыла! Вспомнить бы, как мать его варила! И почему я всегда сбегала из дома? Запахи? Подумаешь! Это я еще тогда паленый и мокрый войлок не нюхала!
