ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович

– Полное одобрение вам дано, можете действовать. Плохо, конечно, что вы всего капитан. Был бы хоть вы полковник... Теперь... строка голубая шесть.

– Слушаю.

– Согласование по времени, так. Почему тут такая неопределённость? Когда вы можете быть на месте?

– Неизвестный параметр. Именно поэтому строка красная один.

– Да... ага, вижу. А в чём дело?

– Погодные условия.

– Да чёрт же знает, что, товарищ капитан, у вас там, – сказал Горбачёв. – У вас там что, земля горит? Или снега намело, так что ни пройти, ни проехать?

– Гололедица, товарищ Первый. Сильнейшая. Запросите метеосводку. Поскольку согласование по времени в запрошенном варианте должно быть очень точным, то и, следовательно, строка красная один. По прибытию на место и получению доступа к особой связи. Так что нахождение вас и товарища Третьего в постоянной доступности неопределённое время обязательно. Я постараюсь как можно скорей позвонить оттуда. Разрешите заметить, что погодные условия нам очень кстати. С точки зрения обеспечения секретности.

– Гм. Ну, это да, это я... и сам... сейчас увидел. Хорошо. То есть плохо, Паслён‑девять, но уж... если уж у вас убеждение сложилось, и полномочия вам даны, действуйте. Раз такая ситуация, что только выпить да закусить и остаётся... Посижу у телефона, и... и остальные тоже посидят, не развалятся. Послушайте‑ка... – Житкур ждал. – Паслён‑девять, а, может быть, всё там это вот... Ну, то, что у вас под надзором... Ну, капитан, сами меня понимаете, мы уже с вами это обсуждали, и с Андрей Витальевичем. Баба с возу, а? Не переменили вы ещё своё авторитетное мнение?

– Никак нет, товарищ Первый. Моё мнение прошу не испрашивать и не учитывать. Решения такого рода принимать можете только вы, лично. Никакой коллегиальности. Согласно совершенно секретному постановлению межведомственной комиссии «Паслён» от шестого пятого тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Пункт первый.

– Вот и министр мне сейчас ткнул, – сказал Горбачёв. – А у меня тут... – Он оборвал себя. – Значит, действуйте, Паслён‑девять. Ваши требования из сообщения удовлетворены с оговоркой по согласованию времени наступления полномочий. – Он помедлил, видимо перечитывая инструкцию на внутреннем клапане хорошо знакомой Житкуру картонной папки. – По протоколу... второй конверт уничтожаю собственноручно, даю уполномоченному офицеру приказ доставить следующий экземпляр конверта из специального хранилища, после получения, второй экземпляр номер второго в деле заменю лично. У вас всё, Девятый?

– Так точно.

– Благодарю за службу, – ни к селу ни к городу сказал Горбачёв. Житкур ответил, что полагается, получил разрешение «положить», отнёс телефон в сейф с глаз долой, всё там запер, вернулся в гостиную, взял с подоконника едва ополовиненную Зубарёвым миску и стал хлебать холодный бульон с раскисшим в нём хлебом. У него ломило затылок, потому что тело‑то помнило, что ему, телу, положено нервничать и напрягаться, гнуться и кланяться, нишкнуть и не перечить, разговаривая с начальством. В данном случае – не просто с начальством, а прямиком с наземными олимпийцами [31].

Но, с другой стороны, да. Кейф [32] во всём этом – мощи невероятной. Андрей Витальевич был прав наиправейше, об этом аспекте их уникальной службы с хохотком и хитрыми подмигиваниями рассуждая. Кейф полный – такое вот общение с небожителями. Когда ты, казалось бы, всего лишь капитан, сущность ничтожная, хуже рядового, поскольку ты, в отличие от рядового, в рабстве бессрочно, но ты – «Паслён‑девять», и боги злятся, лают, но ничего поделать с тобой не могут, даже трубку швырнуть не могут, не могут прервать разговор с тобой. И в конце концов начинают тебя слушать, начинают знать тебя по имени, переспрашивают порой отчество, начинают воспринимать тебя равным им.

Начинают с тобой советоваться по поводу боевого применения ядерного оружия на собственной территории.

– Слушайте, шеф, я никогда не спрашивал, – сказал Зубарёв. – Можно?

Житкур очнулся. Миска была пуста, а он невесть сколько уже облизывал ложку, пялясь на стеклянный мир за оконным стеклом. Зубарёв держал паузу.

– Так спрашивайте же, мать же вашу за ногу! – сказал Житкур, бросая на стол миску, а ложку – в миску.

– Успокойтесь, шеф. Вы приезжий, а у нас тут, в Капустине, спокон веку никто ничего не спрашивал. Вон – сажали колхозами в поезда и вывозили. На новое место жительства. Во имя обороноспособности отчизны. И никто ни о чём не спрашивал. Поспрашиваешь тут. Молодых вам здесь надо, как вы, а не таких, как я, или даже как Андрей Витальич. Непуганых. – Он помолчал. – Так что̀ я спросить хочу...

Житкур ждал.

– Те... ну, с кем вы сейчас болты болтали.

Опять замолк.

– Ну̀ же, Леонид Юрьевич! Вы как Калитин, ей‑богу! Ехать пора!

– Во все века цари за эликсир жизни готовы были полцарствами платить, а потом царствами людишек вырезать в целя̀х сохранения секретности, – сказал Зубарёв, мучительно подставляя слова. – Это даже мне понятно. А вы их, наших, этих, Горбача, не боитесь. Тут вы молодчина. Тут спору нет. Смотреть удовольствие и восхищение. Может быть, я не знаю, этот ваш Горбач не такая сволочь, как прежние, и что‑то вообще меняется. Не знаю, вам видней, вы с ним вась‑вась, не я. Не верится, но пусть так. Но у правителей... Как бы это... Шестёрки у них, Кирилл. Всегда есть шестёрки. Вы шестёрок тоже не боитесь? Вот что я желаю узнать. Там ведь их полчища. Целая военная сила шестёрок. Армия. Вот этих, что у нас всегда. Которые колхозы вагонами. А?

Зубарёв почти точь‑в‑точь повторил памятный Житкуру спич Горбачёва. Генсек обращался к Андрею Витальевичу, дело было на Старой площади полтора года назад, немногим менее косноязычно разве что говорил... или так же косноязычно, но в своей манере. Житкур – тогда ещё не Житкур, а он же, но с прошлой фамилией – сидел в уголке кабинета у проклятого ящика с лунным глобусом, оторвавшего ему все руки на лестнице (в лифт не влез ящик), отдыхал и внимал беседе начальства. Его только что представили и утвердили. Поэтому при нём говорили свободно, иногда даже приговаривая: «Слушайте, капитан!» или даже «На ус мотай, но не на ухи!» Пути назад у него уже не было, прямо как сейчас у Зубарёва, только он‑то, в отличие от Зубарёва, знал это точно и был этому рад.

В тот день Андрей Витальевич впервые показал юному генсеку съёмки очередных сусликов и первого сайгака, а потом, выключив кинопроектор и включив весь свет, принялся демонстрировать лично новым сотрудником Кириллом обнаруженную в Перми фотографию «лунной вспышки», объясняя, что эта самая «лунная вспышка» и инцидент на испытаниях «известной вам, Михаил Сергеевич, системы» на Капустинском полигоне по времени синхронны до секунды, и что таких совпадений просто не бывает, и, следовательно, все те, кто слетели тогда со своих постов иили сели в тюрьму, слетели и сели совершенно зря, что объяснения очевидцев катастрофы правдивы, и, таким образом, в связи с открывшимися обстоятельствами, даже столь секретными и фантастическими, но можно как‑то хотя бы из тюрем кого‑то выпустить... тут‑то Горбачёв и прервал его. Ракетные дела предшественников и переломанные ими судьбы Горбачёва не интересовали, а вонючая Луна для него вообще была сущей абстракцией, он про неё вообще ничего не понял и не хотел понимать. И был прав. Смотрел в корень Горбачёв, видел главное. Он был не сыщик, не изыскатель, он был политик. Он был царь. Он потребовал кино повторить. Посмотрев катушку по второму, а потом по третьему разу, он вдруг разрешил Андрею Витальевичу курить («Вижу, вижу, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур, сидите вы и мучаетесь...»), а потом сказал: «Если это вирус жизни, товарищ Мучников, простите, капитан Житкур... Как вы мне тут с вашим протеже усиленно намекаете... Тогда об этом знать, кроме меня, вас и вот его, – никто не должен!» – «Животновод, первым обнаруживший...» – «Не влияйте на меня, Андрей Витальевич, не подбрасывайте нам тут животноводов, товарищи, хватит, хватит! Хорошо, ваш врач, как его, Зубарев, Зубарёв, хорошо. Четверо нас! И всё. И под вашу ответственность! Вы же понимаете, что, по‑хорошему‑то цари во все времена всех знающих такое – уничтожали? Уничтожали! До седьмого колена. Это вы понимаете?» – «На самотёк‑то не пустишь, Михаил Сергеевич, – сказал Андрей Витальевич, выпуская дым в сторону, в открытый сейф. – Слухи – это слухи, а факты – это факты. Нам нужна такая система чрезвычайных приказов, чтобы даже вот он, – тычок сигаретой в Житкура, тогда ещё с прошлой фамилией и ещё не капитана, – если потребуется, мог хоть весь Капустин за сутки демобилизовать и закрыть на вход и выход. И действуя исключительно по своему разумению, ни перед кем не объясняясь. И чтобы от вас, товарищ Генеральный, полная поддержка и защита. И чтобы для него – за это – никаких служебных или уголовных последствий». – «Небывальщина же, товарищ генерал‑лейтенант, Андрей вы мой голуба Витальевич!», – сказал Горбачёв укоризненно. «Так именно с небывальщиной я и работаю, Михаил Сергеевич, – сказал Житкур‑Мучников. – И тоже, как и вы, не хочу в целя̀х сохранения секретности о вирусах, понимаете ли, жизни уничтожать свидетелей целыми полками и населёнными пунктами. Так что уж лучше так, как я в докладе вам и представил». – «А ещё лучше взорвать там атомную бомбу, товарищ Житкур». – «Это решать вам, товарищ Горбачёв. Что важней – вирус жизни или собственное спокойствие». – «Да как вы!.. Вы имейте понятия, не забывайтесь, всё‑таки, товарищ капитан Житкур!»