Толик затормозил у правления. Я вышел. Воздух пах дымом и влажной землёй — октябрьский запах, тяжёлый, густой, запах конца сезона и начала подготовки к следующему. У крыльца стояла Люся с папкой бумаг — текущие дела, которые не ждали ни встречных планов, ни стратегических решений. Нужно подписать наряды, утвердить график ремонта, ответить на письмо из РОНО.
Рутина. Прекрасная, обыденная рутина. Фундамент, на котором стоит всё остальное.
Я взял папку, поднялся по скрипучим ступенькам, открыл дверь в правление. В коридоре пахло чернилами и Люсиным чаем. Портрет Ильича смотрел со стены всё тем же олимпийским спокойствием. Красное Знамя в кабинете тихо мерцало золотом в свете лампы.
Я сел за стол. Раскрыл блокнот. На чистой странице написал:
«Встречный план — 1980. Принят.»
И ниже, мельче, для себя:
«Работаем.»
Глава 2
Клуб деревни Рассветово вмещал сто двадцать человек — если не считать задние ряды, где скамейки стояли так тесно, что коленки упирались в спину впередисидящего. Сегодня набилось сто сорок. Пришли все — от деда Никиты, который в свои восемьдесят девять ходил на каждое собрание, как на работу, до молодых трактористов из бригады Кузьмича, рассевшихся у окна с видом людей, знающих что-то важное.
Они и знали. Слухи в деревне — быстрее любого интернета. Нет, я серьёзно: если бы в семьдесят девятом году кто-нибудь замерил скорость распространения информации в Рассветово, он бы получил показатели, которым позавидовал бы Twitter. К обеду вся деревня знала, что Дорохов вернулся из райкома с «какой-то бумагой» и что ночью в правлении горел свет до полуночи. К вечеру уже ходили версии: от «план повысили» (тёплое) до «колхоз закрывают» (горячее, но бредовое). Тётя Маруся утром в очереди за молоком выдала экспертное заключение: «Слышала, что Палваслич опять чего-то затевает.» Исчерпывающий анализ.
Таисия Ивановна — наш завклубом, организатор всего на свете, от Дня урожая до кружка кройки и шитья — расставила стулья, повесила транспарант «Общеколхозное собрание» и поставила графин с водой на стол президиума. Президиум — это я, Нина Степановна и Зинаида Фёдоровна. Втроём: председатель, парторг и бухгалтер. Святая троица колхозного управления.
Я посмотрел в зал. Знакомые лица — за год каждое стало знакомым, как в офисе, где работаешь давно. Только офис — на сто сорок человек, и вместо бейджиков — ватники и платки.
В первом ряду — Кузьмич. Сидел ровно, руки на коленях, усы подстрижены — Тамара, видно, привела в порядок перед «мероприятием». Рядом — его бригада: Серёга-тракторист, молодой Генка, дед Тимофей, остальные. Сидели с тем спокойным достоинством людей, которые знают, что их результат — двадцать восемь центнеров с гектара — говорит сам за себя.
Во втором ряду — Степаныч. Бригадир второй бригады. Крупный мужик лет пятидесяти, с красным обветренным лицом и руками, которыми можно гнуть подковы. Двадцать два центнера — его результат. Неплохо по меркам «Рассвета» до Кузьмича, но теперь — бледно. Степаныч сидел, скрестив руки на груди — классическая закрытая поза, как сказали бы психологи. Скептик. Это я знал заранее.
Степаныч — из тех мужиков, которых в корпоративном мире называют «резистентными к изменениям». Нет, не дурак — работяга, каких поискать. Землю знает, технику чувствует, бригаду держит в кулаке. Но — привык делать как делал. Двадцать лет — одни и те же методы, одни и те же результаты, одна и та же система: получил план — выполнил (или почти выполнил) — отчитался — получил грамоту — следующий год. Конвейер. Бригадный подряд для него — неизвестность. А неизвестность — это риск. А риск — это то, чего деревенский мужик боится больше засухи.
Рядом со Степанычем — Митрич. Третья бригада. Полная противоположность: тощий, молчаливый, с лицом, на котором было написано ровно одно выражение — «посмотрим». Митрич за год не сказал мне больше ста слов, и половина из них были «ну» и «ладно». Но работал — молча, ровно, без скандалов. Двадцать центнеров — его потолок. Не потому что не мог больше — потому что не видел смысла. Зачем напрягаться, если разницы в зарплате — ноль?
Вот это — ключевое. Вот это я собирался менять.
— Товарищи, — начал я, и зал притих. За год мои «товарищи» перестали звучать как пародия на партийную риторику и стали — просто обращением. Привыкли. И я привык. — Все знают, что колхоз «Рассвет» в этом году выполнил план на сто двенадцать процентов. При засухе.
Одобрительный гул. Люди любят, когда их хвалят. Даже — когда хвалят правление, к которому они формально не относятся. Потому что сто двенадцать процентов — это и их результат тоже. Их руки, их пот, их шестнадцатичасовые дни на уборке.
— Это — ваша заслуга. Ваша — и бригады Ивана Михайловича Кузьмичёва, которая работала по системе бригадного подряда и показала двадцать восемь центнеров с гектара.
Головы повернулись к Кузьмичу. Он сидел неподвижно — только усы чуть дрогнули. Скромность? Нет. Привычка. Кузьмич не умел гордиться напоказ. Но по прямой спине было видно — внутри цвело.
— Область оценила наш результат, — продолжил я. — И предложила «Рассвету» встречный план на тысяча девятьсот восьмидесятый год. Зерно — плюс двадцать процентов. Молоко — плюс пятнадцать. Мясо — плюс десять.
Тишина. Потом — шёпот. «Плюс двадцать» — это слова, от которых у колхозника рефлекторно сжимается то, что в приличном обществе не называют. Потому что «плюс двадцать» — это больше работы за те же деньги. Так было всегда. Всю жизнь. План повышали — зарплата оставалась. Храповик. Мужики это знали нутром, без всяких бизнес-школ.
— Я знаю, о чём вы думаете, — сказал я. — «Опять повысят — опять горбатиться — опять ничего не получим». Так?
Степаныч хмыкнул. Громко. Зал оценил — несколько голосов подтвердили: «Ну да», «А то», «Как всегда».
— Так вот, — я сделал паузу. — Не так. И сейчас объясню почему.
Я развернул на столе лист ватмана — Люся помогла нарисовать вчера вечером. Таблица: слева — «обычная система», справа — «бригадный подряд». Цифры: урожайность, зарплата бригады, бонус. Наглядно, крупно, чтобы видели с задних рядов.
— Бригада Кузьмича в этом году работала по подряду. Условия: план — колхозу. Всё сверх плана — семьдесят процентов бригаде, тридцать — колхозу. Результат: двадцать восемь центнеров с гектара. Бонус на человека — восемьсот семьдесят рублей. Восемьсот семьдесят, товарищи. Сверх зарплаты.
Восемьсот семьдесят рублей. В зале стало тихо — той тишиной, когда люди не верят своим ушам, но считают в уме. Восемьсот семьдесят рублей — это почти десять месячных зарплат тракториста. За сезон. Сверху. Это — мотоцикл. Или — телевизор цветной. Или — подержанные «Жигули», если добавить. Деньги, которых деревня не видела со времён… да никогда не видела. Потому что при обычной системе — работай, не работай — получишь одинаково. Восемьдесят — девяносто рублей в месяц, и хоть ты тресни.
Степаныч расцепил руки. Это я заметил. Маленький жест — но красноречивый. Закрытая поза — открылась. Значит, цифры работают. Цифры всегда работают. Не лозунги, не призывы, не «давайте поднатужимся, товарищи» — а конкретные деньги за конкретный результат. Базовая мотивация, которую любой учебник по менеджменту ставит на первое место.
— Предлагаю, — сказал я, — распространить систему бригадного подряда на все три бригады колхоза. Условия — те же: план — колхозу, сверх плана — семьдесят процентов бригаде. Каждая бригада получает свой участок, своё задание, свои ресурсы. И — свой результат. Кто больше вырастит — больше получит. Кто меньше — меньше. Справедливо?
Я посмотрел в зал. Лица — разные. Бригада Кузьмича — спокойная уверенность: они это уже прошли, для них подряд — не теория, а жизнь. Бригада Степаныча — настороженность, интерес, расчёт. Бригада Митрича — непроницаемость: Митрич молчал, его люди молчали, даже переглядывались молча.
— Иван Михайлович, — я повернулся к Кузьмичу. — Расскажешь?
