— Я.
— Принимайте груз, барин. — Он сплюнул дорожную пыль. — Барон Строганов велел головой отвечать. Три засады по дороге. Двоих моих положили под Казанью. Но довезли.
У меня похолодело внутри. Три засады?
— Где она? — спросил я.
Урядник кивнул на центральную телегу. Она была особая — на рессорах, усиленная, с широкими колесами, чтобы не вязла.
Мы с Кулибиным подошли к ней, как к алтарю.
В ней лежал длинный, бесформенный кокон. Войлок. Толстый, серый, грубый войлок, перетянутый сыромятными ремнями. Сверху — промасленная дерюга. Выглядело это так, словно они везли мумию фараона, а не кусок железа.
— Разгружайте! — гаркнул я заводским. — Осторожно! Как хрусталь! Если уроните — лично расстреляю перед строем!
Рабочие, почуяв в моем голосе стальные нотки, засуетились. Подкатили кран-балку. Завели стропы.
Кокон был тяжелым. Пудов пять, не меньше. Когда его аккуратно опустили на козлы, подготовленные прямо посреди цеха, вокруг собралась тишина. Смолкли молоты в кузне, стихли разговоры. Все понимали: приехало что-то важное.
— Нож, — протянул руку Кулибин.
Федор подал ему остро заточенный сапожный нож.
Старик резал ремни с хирургической точностью. Слой за слоем. Сначала дерюга, пахнущая дегтем. Потом грубый внешний войлок, пропитанный дорожной пылью. Потом чистый, мягкий белый войлок. И, наконец, промасленная ветошь.
Когда упал последний лоскут, я невольно задержал дыхание.
Она лежала перед нами. Темно-серая, матовая, шершавая от литейной корки, но с каким-то внутренним, хищным блеском.
Заготовка ствола.
Цилиндрическая болванка длиной почти в два метра. Толстая в казенной части, сужающаяся к дулу. Она была еще грубой, необработанной, но в ней уже чувствовалась порода. Это был не пористый чугун, не мягкая бронза. Это была сталь. Та самая, тигельная, рожденная в муках и долгих переписках.
Кулибин медленно обошел вокруг козел. Он не касался металла руками. Он смотрел. Он искал трещины. Те самые предательские волосяные линии, которые убили первую партию.
— На вид чистая, — пробормотал он, склоняясь почти вплотную. — Усадочных раковин нет. Поверхность ровная… Строгановские мастера не зря хлеб едят. Опоку грели на совесть, остывала долго.
— Вид обманчив, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. — Что внутри? Каверна? Пузырь? Мы не увидим глазами.
— Глазами — нет, — согласился механик.
Он полез в карман жилетки и достал оттуда маленький, изящный молоточек с длинной ручкой. Серебряный. Или посеребренный — я не знал точно, но этот инструмент он берег пуще глаза.
— Ну, голубушка, — прошептал Кулибин, занося руку. — Поговори со мной. Не соври.
В цеху стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Захар, стоявший у дверей, даже дышать перестал.
Иван Петрович ударил.
Легко. Почти нежно. По самой толстой части, там, где должен быть казенник.
Дзи-и-и-и-инь…
Звук поплыл по цеху.
Это был не стук. Не лязг. Не глухой удар, которым отзывается чугун.
Это была нота. Высокая, чистая, протяжная нота, похожая на пение колокола в морозное утро. Звук вибрировал, затухая медленно, неохотно, волнами расходясь от металла.
Кулибин замер, прислушиваясь, словно дирижер, ловящий эхо в соборе.
Он ударил еще раз. Посередине.
Дзи-и-и-и-инь…
Тон чуть изменился, стал выше, но остался таким же чистым. Никакого дребезжания. Никакой хрипотцы, которая выдала бы скрытую трещину или пустоту.
Третий удар — у дульного среза.
Дзинь!
Коротко, звонко, задорно.
Иван Петрович опустил молоточек. Он стоял к нам спиной, и я видел, как расслабляются его напряженные плечи. Он медленно повернулся. Его глаза за стеклами очков сияли.
— Поет, — сказал он тихо, и в голосе его было столько нежности, сколько не каждому внуку достается. — Чисто поет, шельма! Монолит! Ни единой каверны, Егор Андреевич! Структура плотная, как базальт. Это не сталь, это…
Он погладил шершавый бок заготовки.
— Царь-дудка. Истинная Царь-дудка.
У меня вырвался вздох облегчения, больше похожий на стон. Получилось. Строганов справился. Технология сработала. Мы не потратили месяцы впустую.
— Слава тебе, Господи, — перекрестился Федор. — Уж боялись, опять брак.
— Рано Бога благодарить, Федор, — резко оборвал я его, мгновенно переключаясь с режима ожидания в режим действия. Эйфория — это хорошо, но она расслабляет. А расслабляться сейчас было смерти подобно. — Металл хороший. Теперь наша задача — не испортить его. Не запороть то, что везли через полстраны.
* * *
Ствол лежал на верстаке, холодный, тяжелый и совершенный в своей гладкости. Но именно эта гладкость была сейчас нашим врагом.
— Труба, — констатировал я, заглядывая в дульный срез, где отражался свет газовой лампы. — Просто очень дорогая, очень прочная труба. Если мы выстрелим из нее сейчас, пуля полетит кувырком, как пьяный мужик из кабака.
— Нарезы… — проскрипел Кулибин, стоявший рядом. Он вертел в руках штангенциркуль, словно четки. — Нам нужно закрутить пулю, Егор Андреевич. Дать ей гироскопическую устойчивость. Но как?
Мы подошли к старым станкам, что стояли в дальнем углу цеха. Это были ветераны тульского оружейного дела — деревянные станины, скрипучие вороты, примитивные копиры. На них нарезали штуцеры для егерей. Мягкое уральское железо эти станки грызли сносно, хотя точность там была «плюс-минус лапоть».
— Федор! — позвал я. — Попробуй-ка пройтись резцом по обрезку нашей стали. Вон тот кусок, что от прибыли остался.
Железнов закрепил образец в зажимах. Налег на ворот. Станок натужно заскрипел, шестерни клацнули, выбирая люфт. Резец коснулся металла.
Скр-р-р-р…
Звук был мерзкий, дробный. Станину затрясло.
Федор отпрянул, вытирая пот со лба.
— Не берет, барин! Дрожит все! Резец скачет, как по булыжнику. Сталь твердая, вязкая. А станок… он же дышит весь.
Я подошел ближе. На поверхности металла осталась не ровная канавка, а рваная, зазубренная царапина.
— Брак, — вынес приговор Кулибин. — Если мы так нарежем ствол, пуля там застрянет или обдерется, и полетит куда Бог пошлет.
— Дело не только в жесткости, — мрачно сказал я. — Дело в шаге. Смотрите на шестерни.
Я указал на грубый зубчатый механизм подачи.
— Зубья стерты. Зазоры огромные. Когда резец упирается в твердую сталь, шестерня на мгновение останавливается, пока не выберет зазор, а потом рывком идет дальше. Получается не спираль, а лестница. Нам нужен шаг постоянный, как математическая константа. Нам нужна Архимедова спираль, Иван Петрович, а не дрожание паралитика.
Мы вернулись в кабинет. Снова бумага, снова карандаши.
Я пытался нарисовать схему современного винторезного станка. Ходовой винт. Маточная гайка. Гитара сменных шестерен. Но каждый раз упирался в одно и то же: кто изготовит этот идеальный ходовой винт? Тульские мастера? Вручную? На это уйдут месяцы. А у нас были дни.
— Шестеренки — зло, — вдруг произнес Кулибин, глядя в потолок.
— Что? — не понял я.
— Зубчатая передача, — пояснил он, не опуская глаз. — Она дискретна. Удар — пауза — удар. Природа так не строит. Природа любит плавность. Течение воды. Падение камня.
Он резко выпрямился и посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.
— Гравитация, Егор Андреевич. Тяготение Земли. Вот единственная сила, которая не имеет люфтов. Она не дрожит. Она тянет всегда ровно.
— Вы предлагаете сбросить станок с колокольни? — усмехнулся я, хотя мозг уже начал цепляться за его идею.
— Я предлагаю использовать груз. Большой, тяжелый груз.
Кулибин схватил чистый лист и начал чертить размашистыми, уверенными линиями.
— Смотрите. Забудьте про ворот, который крутит потный подмастерье. Рука дрогнет, устанет. Забудьте про шестерни. Мы возьмем трос.
Он нарисовал длинную станину.
— Каретка с резцом (или ствол, тут уж как удобнее закрепить) тянется тросом. Трос перекинут через блок. А на конце троса — груз. Пудов так… двадцать.
