Вот тогда-то и появился сладкоречивый демон, который легко принимал любое обличье. Сначала охранника, потом доверенного помощника, потом его самого, давая ему возможность больше заниматься наукой. Но как это всегда бывает в сказках и легендах демон быстро занял его место в корпорации отца, а сам он оказался в заточении. Но не сильно по этому поводу расстроился.
Не хватало ему только нормального общения. Единственным его постоянным собеседником был демон, заменивший его и заточивший в этой комнате. Никаких слуг. Всю еду доставляли по запросу. Он кидал бумажку с тем, что хотел бы на завтра, обед или ужин в приёмник кухонного лифта, и к тому времени, что он указывал, она спускалась к нему в комнату. То же самое с одеждой, бельём и предметами гигиены. Он просто складывал их в приёмник побольше и получал чистое через пару часов. Если чего-то хотел, добавлял с грязному белью записку – все пожелания, конечно же, удовлетворялись.
Хуже всего ему пришлось, когда демон пропал надолго. Лишившись даже коротких бесед с ним, он начал сходить с ума. Работа затормозилась, он перестал ухаживать за собой, о еде вспоминал, когда начинало сводить от голода желудок. Часто он вообще лежал на кровати и глядел в потолок, мог так лежать сутками, то засыпая, то приходя в себя. Поднимался на ноги лишь для того, чтобы сходить в уборную. Грязные простыни, пожелтевшие подушки и не менянное неизвестно сколько нательное бельё его ничуть не смущали. Как и собственный запах, и амбре, стоявшее в комнате, где он был заключён.
Он едва осознал, что дверь открылась, и с трудом сполз с кровати, навстречу, как он думал, демону. Но на пороге стоял широко улыбающийся немолодой человек с грубоватым лицом. Он был смутно знаком ему, но откуда он уже не мог вспомнить.
- Мсье Дюкетт, - произнёс гость радостным тоном, - ваше заключение закончилось. Перевёртыш, занявший ваше место, мёртв – вы свободны.
Услышав свою фамилию впервые за неизвестно сколько времени, он понял, как странно и незнакомо звучит она. Просто набор звуков, за которыми ничего нет.
- Вы свободны, мсье Дюкетт, - протянул ему руку улыбающийся человек. – Идёмте со мной, я помогу вам привести себя в приличный вид. Ваш отец желает видеть вас немедленно.
- Кто… - осипшим от долгого молчания голосом спросил Руфус Дюкетт, - вы?
- Жосслен Бомон, - представился всё также лучезарно улыбающийся седой человек, - на ближайшее время ваш личный секретарь и по совместительству сиделка.
Он осторожно взял Руфуса за руку и вывел из комнаты, в которой тот провёл последние годы. Сколько именно, Дюкетт бы не взялся ответить.
Борис Владимирович Сапожников
Скопа Московская
Пролог
Это ж как надо было накидаться-то⁈ И, главное, чем⁈ Нет, важнее даже, зачем? На этот вопрос у меня ответ был. Я даже удивился этому. Ну, сначала, хотя не сильно-то удивился, потому что сил не осталось на удивление.
Получить повестку о мобилизации не самое приятное известие, но прятаться или бежать я не собирался. Время до явки в военкомат оставалось, и конечно же мне устроили отвальную по полной программе. Никогда не думал, что у меня оказывается столько друзей. Нет, может, кое-кто и пришёл ради повода хорошенько погулять, и всё равно много…
Но почему я тогда помню и военкомат, и медкомиссию, и сборный пункт. Всё как в тумане, только прямо в память врезалась красная печать и широкая роспись военкома. Помню и полигон, где нас начали натаскивать работе с БПЛА, и истошный крик старшого «ХИМАРЬ!!!» — а потом тьма и тишина…
Господи, твоя власть, что же со мной⁈ Погиб? Пал смертью храбрых… Хотя не очень похоже, честно говоря… Но плохо, плохо-то как…
Тут я перевалился на бок и меня вырвало. Рвало долго, выворачивало всё нутро наизнанку. Словно латная перчатка схватила внутренности, сжала в кулаки и рванула вверх — к горлу, и наружу.
Тошнило какой-то дрянью. Чём-то чёрно-серым, с какими-то комками, которые рвали горло. Как будто крючьями рвало, ей-богу…
А ещё в голове против воли сами собой появлялись слова, даже не слова, а напевы. Я не сразу понял, что это. Не слишком-то я религиозный человек, хотя и крещёный. Это молитвы. У меня под гудящей не хуже соборного колокола черепушкой словно ещё кто-то поселился. И этот кто-то без остановки твердил молитвы одну за другой.
«Отче наш иже еси на небесех…», «Иисусе сладчайший, души моея утешение…», «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…», «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас».
В глазах начало проясняться, и я понял, что лежу на кровати, укрытой медвежьей шкурой. Правда, шкура та сильно свалялась, её покрывали поганые пятна. Рвало меня явно не в первый раз.
Откатившись от свежего пятна, уставился в полог кровати. Прямо как в музее. Расшито ещё так красиво. Правда, разглядеть узор или картины, вышитые на пологе, не вышло. Взор мой не настолько прояснился.
Одет я был в длинную, до пят, некогда чистую, но сейчас покрытую пятнами пота и засохшими брызгами всё той же рвоты рубаху. Похожа на женскую ночнушку, такая у мамы была, точно помню. Меня ещё всегда выгоняли, когда она в неё переодевалась перед сном. В однушке не особо от чужого глаза укроешься.
Перекатиться получилось вполне нормально, и я решил попробовать встать. В конце концов, большим пальцем ноги я шевелю вполне уверенно. Зря. Очень зря я так подумал. От одной слабенькой попытки рухнул обратно в кровать. Хорошо ещё не прямо в свежее пятно. Отполз подальше — благо размеры ложа позволяли, откинулся на подушку, и кажется уснул…
И снилось мне странное…
Кто-то говорил вот, мол, он, нашли… Ничего толком от него не осталось, к богу в рай отправился — прямым ходом, ничего на грешной земле не оставив… Голоса вроде знакомые, но чьи уже не понять. Да и надо ли?
Сон прервался. Кто-то положил мне руку на голову, после переместил на живот, правда его коснулся едва-едва, после на правое плечо, затем на левое. Рядом голоса читали молитвы.
— Велики дела Господни, Дивны дела Твои, — нараспев читали голоса.
Потом я кажется снова задремал под них, глаза сомкнулись сами собой. Меня влекло куда-то, тащило, как будто в водоворот. Кто-то вцепился когтистыми лапами в щиколотки, тянул за предплечья. С каждым словом вражьих сил становилась всё меньше, но сам я как будто наливался свинцом, и уже без посторонней помощи уходил на глубину.
А потом я услышал, как первый голос начал читать:
— Отче Святый, Врачу душ и телес, пославый Единороднаго Твоего Сына, Господа нашего Исуса Христа, всякий недуг исцеляющаго и от смерти избавляющаго, исцели и раба Твоего Михаила от обдержащия его телесныя и душевныя немощи…
Мне вдруг стало легче. Вся душа моя как воздушный шарик гелием наполнилась, и меня теперь влекло обратно. Тут голос дочитал молитву, и завёл её снова. И у меня появились силы. Я оттолкнулся от дна, которого прежде не чувствовал. По пяткам скребнули вражьи когти, но они уже не имели никакой силы. Я как будто всплывал из-под воды. К свету, теплу и распевному голосу.
Как только голос прочёл молитву в седьмой, кажется, раз, я открыл глаза.
Надо было видеть лица шестерых священников в роскошных ризах, что стояли над моей кроватью. С неё убрали расшитый полог, чтобы возглавлявшему их старцу в белоснежном каптыре[1] (откуда я только это слово-то знаю?) и чёрной рясе, почти закрытой свободной мантией, было видно меня. Худое, какое-то острое лицо чем-то напоминало старого советского актера Сергеева.[2] И голос почти такой же, пускай и хорошо поставленный, как у всех священников, но слегка надтреснутый от возраста.
К слову, лишь лицо старца не выражало безмерного удивления. Остальные шестеро словно покойника ожившего увидали. Хотя, как мне кажется, выглядел я сейчас и вправду краше в гроб кладут.
— Покайся, раб божий Михаил, во грехах перед Господом, — произнёс он, — и да будет тебе даровано прощение.
