Жизнь крепко потрепала матерого уркагана. Сейчас, пожалуй, он выглядел еще хуже, чем в тюремном вагоне соловецкого этапа. Смутившись, я не придумал ничего лучше, как представить собеседника спутнице:
— Саша, помнишь я тебе рассказывал, как мои документы украли в Питере? Так вот…
— Залил сламщику галоши, знат-ца? — перебил мой лепет Князь Гвидон. — С три короба прогнал фуфла, эсэсэрер так, да эсэсэрер эдак? Так в каком году главпахан даст дуба? Полсотни третьем? А нонче у нас чо на дворе? Ась? Нехорошо, ай-ай, как нехо…
Ехидная речь оборвалась на полуслове. Приторный оскал сменился изумлением.
— Бл…ть! Да это ты, ты, ты его! Ах-ха-ха! Ну даешь! Высоко сложил!!! [1834]
Чутье как у зверя! Сбежать или убить? Опережая все, мелькнула молния мысли:
— Драка… вовремя! Да!!!
Не мокрые веревочки продает тут предводитель шпаны, но руководит своей бандой. Едва ли такой большой и сильной, как когда-то в Питере, все равно, сложно ли ему при виде попавшего в переплет старого знакомого мигнуть кому-то из шестерок, устроить липовый замес?
— Не скипидарься, — речь старика тем временем обрела твердость. — Гвидон кореша в доску не загонит. [1835]
— Даже не думал…
— Ты мне мурку не води, — возразил Гвидон без всякой злобы. — Отчаянный! И перо не жамкай — без того курносая за моей спиной маячит. Забрали гады лягавые житуху, оставили едва чинарь допыжить.
— Как вышло-то? — в замешательстве поинтересовался я, кивая на пустой рукав.
— Вертухаю из бесов вожжа под хвост влетела, застроил нахрапом командировку. Пока фасон держал, смоленскими налили как богатому. [1836] Лепила лярва, поднимать не стала, так и откоптел без понту. Все еще ломает, ежели без марафету.
Я понял едва ли половину, но на всякий случай состроил приличествующую моменту сострадательную мину.
— Не всякому фартит! — взгляд Гвидона подозрительно задержался на Саше. — Но погодь ка, ты с кралей чисто сорвался или шпоры на хвосте висят?
— Боюсь, завтра в газетах словесный портрет будет, — не стал запираться я.
Предводитель шпаны отшатнулся:
— Да с тобой рядом потолкаться уже вышак весит!
— Так никому же не скажу, — неудачно пошутил я.
— Рвать те надо. В могиле не отлежишься, за буграми не спрячешься… [1837] Куда идешь-то?
— Э-э-э…
— Не закапаю!
— Хотели телегу купить, переодеться в крестьян, — решился я. И добавил, сменив на всякий случай генеральный курс драпа: — Двинем с переселенцами на восток.
— Кха-кха-кха! — закашлял в кулак уцелевшей руки Гвидон. — Хоть христорадником нарядись, любой касьян слету в тебе барина срисует!
— По приметам в Москве каждый пионер искать будет, — пожаловался я в ответ.
— К цапле [1838] не суйся. В хате на отлете теряться даже не думай! Там новое мурло без шмона палят.
Не поспоришь. Я вспомнил взгляды пацанов, обсиживающие изгороди в Кузьминках. Для них любой незнакомец — повод для болтовни на полдня. Мамки-бабки посудачить тоже совсем не промах.
— В Москве ныкайтесь. Прикинь свою мамзель шкетом, ни один лягаш не мигнет.
— О! Шикарный вариант! — обрадовался я. Расставаться с Александрой не хотелось, но ходить вместе с девушкой все равно что надсмехаться над фортуной. — А мне что делать?
Гвидон окинул мою тушку скептическим взглядом.
— Яро! Не жукнешь. [1839] Хоть крученый, а залепят, тявкнуть не поспеешь.
— Не ноги же себе рубить, — грубо отшутился я перед инвалидом.
Однако смысловые тонкости Гвидона не волновали. Или наоборот, его чувство юмора оказалось на голову повыше моего.
— В лазарете барно филонить. Шмонать не будут.
— Может есть на примете место укромное? Хоть недельку отлежаться? — с надеждой поинтересовался я.
— Не примусь! — резко отрубил Князь. — Топай, нотный. Неровен час, воротятся мои сявки — за них не отвечу. Лады?
Намек ясный, дважды уговаривать не надо.
— Большо вам спасибо за совет, — неимоверно вежливо попрощалась Саша. Мне бы ее самообладание!
— Погодь, Лексей, — внезапно пошел на попятную старый уркаган. — В Питере пошукай на Дровяном переулке церковь Иоанна, что эстонцы строили. Напротив дом будет в три этажа, в хазе нумер тринадцать я нычку замастырил, сам знаешь с чем. В обивке двери парадного, наверху, под войлоком.
Благодарить я не стал.
11. Старые скелеты
Москва, июль-август 1930, (первый месяц с р.н.м.)
Белое сорочье перышко, воткнутое в обломок сосновой коры, слегка кивнуло раз, второй, затем и вовсе легло на воду. Я лениво подсек. В темной глубине тускло блеснул широкий бок, конец удочки согнулся; в моей голове мелькнула досада — легкая сученая [1840] леска в три волоска много не вытянет. Но серебристый полуфунтовый чебак уже вылетел в воздух и, описав короткую дугу, плюхнулся в подставленную ладонь.
— Какой красавец! — разглядывая туго выгибающуюся рыбину я не удержался от восклицания. — Жаль отпускать!
Тяжело в деревне без холодильника. Безвестная речушка, [1841] петляющая через нехоженый лес к северу от Пушкино, оказалась на удивление богатой. Вроде ширина — при старании перепрыгнуть можно, и омут глубже метра не сразу найдешь, а уже скоро месяц нашей робинзонады — рыба не переводится… глаза бы мои ее не видели! Ни в ухе, ни в глине, ни в шашлыке, ни в углях. На всю жизнь наелся, хуже чем в Карелии. Хорошо хоть Ярославское шоссе всего километрах в пяти, только через железку перевалить. Переодетая в мальчишку Александра дорого, но легко покупает у тянущихся к Москве торгашей-нелегалов хлеб, молоко и масло. На всякий случай я всегда рядом, тискаю гравированные узоры браунинга за ближайшей сосной, но процесс подозрений ни у кого не вызывает — в округе хватает дач и дикошарых от жары дачников.
Выпущенный на волю чебак злобно булькнул хвостом на прощание. Надеюсь, мне не придется отпускать жадную скотину во второй раз. Хотя в сущности, какая разница? Червяков и времени у меня сегодня навалом.
В то время как развлечений большого мира недостает катастрофически. Радовался было третьего дня: в дополнение к продуктам удалось перехватить несколько газет. Напрасно — пресса попалась изрядно несвежая и обескураживающе бессмысленная. «Известия» и «Комсомольская правда» от четырнадцатого июля вышли мало того, что в набивших оскомину траурных рамках, так еще от первой до последней строчки посвящены жизни и смерти злодейски убиенных вождей. [1842] По-прежнему двух — перебинтованный как мумия живчик Ворошилов уже на ногах, мечет громы и молнии в адрес эсэров с трибуны съезда, а вот человек-глыба Молотов получил дырки в груди и ливере, поэтому едва ли оправится раньше зимы. Если оправится вообще.
Насилу выискал на успевших посереть листах каплю сомнительного позитива: из «многих десятков» раненых в больнице умер только один. В тоже время из пяти погибших непосредственно при взрыве прохожих двое оказались чекистами, охранниками членов Политбюро. Итого счет к моей совести не увеличился, а напротив, снизился до четырех жизней. С одной стороны, подобное количество на фоне судеб миллионов ничтожно, можно сказать, экзамен на хронохирурга сдан успешно. С другой — сама идея спасения одних людей ценой гибели других вводит меня в глубокий ступор. [1843] Хорошо хоть Александра — истинное дитя своего времени — подобными этическими задачами совершенно не терзается. После моих рассказов и тех крох, что она успела выхватить с телефона, в ее глазах смерть десятков, сотен, а то и тысяч случайных прохожих — справедливая плата за изничтожение главного палача эпохи.
