— Что. Ты. Тут. Натворил? — каждое слово вождя имело зримый вес и объем.
— Стреляли…
— Идиоты, — тяжело вздохнул секретарь КП(б)У.
— Он у меня пятерых поранил, паскуда бл...ская! — взорвался оправданиями взводный. — Еще мамалыжники на переправе прямо как с цепи сорвались. Из мадсенов так гвоздили вдогон, думал всем амба. Семен с Ванькой утопли, остальные незнамо каким чудом ноги унесли!
— Точно он? — обладатель бородки еще раз тронул мешок с головой носком ботинка.
— Не сомневайтесь, товарищ секретарь! — вытянулся командир отряда. — Как полицаи из своей хибары кинулись по щелям ныкаться, мы одного поймали да хорошенько расспросили. Как есть Обухов! И в бумагах своих так же пишут! Мы их целый ворох с собой прихватили, да вот беда, помочили изрядно.
— Вы еще и на полицейский участок напали? Днем?!
— Никак по другому нельзя было, товарищ Скрипник. Верный человек сказывал, злодея вечером в Бухарест отправят.
Секретарь КП(б)У окинул долгим взглядом кучковавшихся чуть поодаль бойцов мобгруппы, оценил серость упрямых лиц, усталость движений. Сгорбился, как будто принимая на свои плечи тяжелый груз ответственности.
— Бывало… Всякое у нас бывало в восемнадцатом. [1855] Слушай, взводный, и крепко накрепко запоминай. Сегодня вы помогли мне, то есть наркому просвещения Украины, в деле ликвидации политической безграмотности среди контрабандистов… сочувствующих делу коммунизма. Сдавшиеся с повинной разбойники полностью признались в преступлениях как на нашей, так и румынской территории. Засим понесли тяжелое, но заслуженное наказание… могилы организуешь. А на завтра у вас следующий приказ! Прямо с утра героическая мобгруппа двадцать второго ПОГО ОГПУ выдвигается на учениях в Обухов, это такой райцентр недалеко от Киева. Все бумаги — сдать до последнего клочка! Отвечаешь головой! Выполнять!
— Есть выполнять!
… Для полного разгона созданной воображением картинки мне пришлось чуть не минуту трясти головой. Ничего, тем контрастнее стал образ моего двойника в интерпретации господ галлиполийских офицеров.
Верный курсу на прославление товарища Сталина, господин Ларионов свою авторскую статью выдержал в резко критических тонах. Нет, он ни в коем случае не отрицал беспримерную личную храбрость Обухова, который почти час отстреливался из окон полицейского участка от наседавших со всех сторон большевиков. Более того, капитан искренне радовался целым четырем уничтоженным коммунистам, и не жалея помоев поливал никчемных, разбежавшихся после первого залпа стражей румынского порядка. Также не подлежала критике личная встреча в Гельсингфорсе, наоборот, ближник Кутепова честно признался, что именно Обухов обратил внимание РОВС на важность «разъяснительной работы с советским населением».
Зато дальше прямо, без всяких околичностей, заявлялось обидное: «жидобольшевик Троцкий обвел наивного студента-идеалиста вокруг пальца». Задурил парню голову мировой революцией и послал на верную смерть. Вдобавок, для особой гарантии результата, в сопровождение выделил подручного киллера Блюмкина. Тут, как понимаю, надо вынести особую благодарность нашему бывшему соседу по Кузьминкам. Пострел везде успел, и кафтан спереть, и веревку заметить, и багровую полосу на моем горле.
В конечном итоге эмигранты по гибели Обухова хоть без энтузиазма, но конечно же скорбели. Похоронили с воинскими почестями, как настоящего героя. Однако если хоть чуть-чуть отойти в сторону от мелодраматических эффектов, отношение к смельчаку-скауту резко дрейфовало в негативную сторону, как раз до образа дурной заблудшей овцы, сыгравшей на руку коварному врагу.
Александра болезненно переживал известие о гибели двойника, даже пару раз смахнула слезу с ресниц. Что до меня… стыдно признаться, но я как обрадовался при первом взгляде на заголовок в ларионовке, так и сохранил свинский оптимизм до прочтения последней совдеповской газеты.
Ведь понятно, после смерти альтер эго никто не станет меня искать. Да и про Александру быстро забудут — все ее отпечатки пальцев сгорели вместе с домом, оригинальные, еще царские документы нигде не засветила. По ней у ГПУ никаких зацепок, кроме «редкого» имени да рисованного шаржа. С другой стороны, хоть роль в покушении точно неясна, но едва ли велика. Добрые соседи наверняка доложили в подробностях: «молоденькая дурочка, сидела дома, готовила еду, стирала, подметала». Стоит ли поиск прислуги ценного чекистского времени, когда реальных врагов-троцкистов ловить не переловить?
Чуть не до самого утра мы с Александрой строили планы на будущее. Так что нам всего делов — выждать для верности две-три недельки, и можно переселяться из леса обратно, в Москву. А еще лучше — сразу в Ленинград, поближе к знакомой финской границе; румынам после прочитанного я как-то доверять перестал.
12. Тайное общество
Москва, осень 1930, (третий месяц с р.н.м.)
Под черной стеной кривоскулого сарая старые сварливые вороны раздирают облезлую дохлую кошку. Они жрут вонючее мясо с жадностью и остервенением голодных людей. Лужи медленно сочатся сквозь липкий ручей дороги. Размокшие корабли козьих ножек неуклюже мотаются в кратерах воды. Конец проклятого августа, вторая неделя студеных дождей.
До электрички остался целый час, а на местном полустанке нет даже навеса. Кассирша зыркает из амбразуры ларька как барсучиха из норы. И черт бы с ней, да вот беда — простывшая третьего дня Александра бредит в жару и беспамятстве на моих руках. Мокрые червяки змеятся по ее бледному лицу. И я ничего не могу с этим поделать. Моя спина слишком узка, она не может прикрыть от всех летящих сверху капель. Плащи промокли насквозь еще по дороге из леса, белье хоть выжимай. Две последние таблетки антибиотика использованы ночью. Нужен врач, нужна больница, нужны микстуры и порошки — жалкий шалаш в лесу не предназначен для лечения девушек.
Люди тут редки как сумчатые волки… нет, есть по крайней мере один, месит грязь сапогами. В очках, да под зонтиком! Дачник, без вариантов. Может продаст? Ему и дождевика хватит, вон какой шикарный, английский, если мне память не изменяет. А коли откажет, напасть, отобрать? Тщедушный коротышка, ручки-ножки совсем как у ребенка! Пристроить Сашу на минутку рядом с мертвой кошкой, спрятать в руке браунинг, да отоварить рукояткой, в затылок?
Пока прикидывал, прохожий успел подойти вплотную:
— Эй, парень! — сказал, как сплюнул. — Тебе помощь нужна?
Представляю, какой жалкое зрелище он видит перед собой! Трехдневная щетина, грязная, расползающаяся на куски одежда. На руках — закутанное в бесформенное тряпки тело. Два месяца активной жизни в лесу слишком много для советских ниток и тканей, а обновить гардероб мы просто не успели.
— Спасибо, — выдавил я. — Жене плохо. Только выбрались с ней природу, в настоящей палатке пожить, а тут дожди, дожди. Дождусь электрички и в Москву, да бегом к доктору.
— Что с ней?
— Простыла, верно. Вот… вы зонт не продадите? Не беспокойтесь, у меня есть деньги, много!
— Уж извини, товарищ, самому нужен.
— Да уж конечно, — расстроено оскалился я в ответ. — Не смею более вас задерживать.
В этот момент потревоженная Саша отчетливо пробормотала в бреду:
— Сильный активный плюсквамперфект образуется присоединением эпсилон к основе сильного активного перфекта…
— Девушке и правда плохо! — с неожиданным участием откликнулся прохожий и неожиданно представился: — Кстати, меня Михаилом зовут.
— Алексей.
— Ее срочно отогреть надо, а то пневмонию недолго подхватить!
— Как бы не уже, — пробормотал я дрогнувшим голосом.
На просторах триэсэрии пышущие здоровьем мужики от воспаления легких через одного сгорают. [1856] Для моей Саши отсутствие хорошей медицинской помощи, считай, приговор.
