— Из ящика лучше, — кивнул Кулибин. — Я сегодня устрою разнос в цеху. Буду орать, швырять инструменты. Создам видимость паники. Мол, ничего не клеится, чертежи переделываем. Оставлю этот лист сверху, якобы «последний, утвержденный вариант». И уйду, «забыв» запереть кабинет. А Федька… он же возле меня постоянно крутится, шельма.
— Отлично, — подвел итог я. — Так и сделаем.
Иван Дмитриевич спрятал чертеж за пазуху мундира.
— А что с Федькой потом? — тихо спросил Кулибин. Гнев его улегся, осталась только горькая обида учителя, которого предал ученик. — Когда он передаст…
— Когда передаст — мы его возьмем, — жестко ответил Иван Дмитриевич. — Тихо. Без шума. Отправим его… скажем, на строительство укреплений в Бобруйск. В кандалах. Там нужны рабочие руки. А его «дядюшке» сообщим, что племянник спился или помер от тифа. Канал должен оставаться «спящим», на случай, если нам понадобится скормить им еще что-нибудь.
Кулибин тяжело вздохнул и опустился на стул.
— Эх, люди, люди… — пробормотал он. — Я ему, дураку, тайны механики открывал… А он их на варшавские сребренники променял.
— Не грустите, Иван Петрович, — я положил руку ему на плечо. — Вы сегодня совершили поступок, который, возможно, спасет тысячи русских солдат. Вы превратили их жадность в наше оружие.
Старик поднял на меня глаза. В них больше не было огня, только безмерная усталость.
— Знаю, полковник. Умом понимаю. А сердце… сердце болит. Гадко это все. Инженер должен строить, а не ловушки ставить. Но… — он выпрямился, и в голосе снова зазвенел металл. — Но если они пришли к нам с мечом, пусть этот меч у них в руках и сломается. Идите, Иван Дмитриевич. Кладите вашу приманку. Мышеловка захлопнулась.
* * *
Когда мы наконец собрали опытный образец пушки, она выглядела устрашающе. Длинный, хищный ствол из легированной стали, матово поблескивающий в полутьме сборочного цеха. Массивный лафет с гидравлическим тормозом отката, который мы выстрадали, стирая руки в кровь о деревянные притиры. Щиток из котельного железа, прикрывающий наводчика.
Это была машина смерти из будущего, случайно застрявшая в 1811 году.
Я пришел в цех рано утром, еще до гудка, чтобы в тишине полюбоваться на наше детище перед тем, как его выкатят на полигон для генеральной приемки. Хотелось просто постоять рядом, провести рукой по холодному металлу, успокоить нервы.
Но спокойствия не вышло.
Подойдя к лафету с казенной части, я замер. Мой взгляд уперся в нечто, чего в моих чертежах не было и быть не могло.
Сзади, между станинами лафета, прямо под местом наводчика, было приварено чужеродное, странное сооружение. Оно напоминало скелет уродливого насекомого, сплетенный из труб, цепей и шестеренок.
Я подошел ближе, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз.
Это было седло. Деревянное, обитое кожей, на пружинной подвеске. А под ним — педали. Массивные, кованые педали, соединенные грубой, но надежной цепной передачей с осью колес пушки.
Я стоял и смотрел на этот «велосипед», прикрученный к гаубице, не в силах поверить своим глазам.
— Нравится? — раздался за спиной довольный голос.
Я медленно обернулся.
Иван Петрович Кулибин стоял у верстака, вытирая промасленной ветошью руки. Он сиял, как начищенный самовар. В его взгляде читалась гордость творца, который нанес последний, решающий штрих на полотно.
— Иван Петрович, — голос мой прозвучал предательски тихо и ровно. — Что это?
— Как что? — удивился механик, подходя ближе и любовно похлопывая кожаное седло. — Это, батенька, модернизация! Самоходный лафет!
— Самоходный? — переспросил я.
— Именно! — Кулибин воодушевился. — Я вот смотрел на ваши мучения с откатом и думал: а накат-то? А транспортировка? Лошади пугаются, мрут, грязь месят. А тут — красота!
Он сел на седло, упершись ногами в педали.
— Смотрите! Солдат садится вот сюда. Берется за рычаги. И крутит педали! Передаточное число я рассчитал: один к двадцати. Тяга чудовищная! Два дюжих артиллериста могут катить эту махину по любой дороге, не дожидаясь упряжки! Экономия фуража! Маневренность! Развернулся на пятачке, навел — и огонь!
Он надавил на педаль. Массивная цепь натянулась, колеса пушки чуть дрогнули.
— Ну, одному тяжело, конечно, смазать надо, — пыхтел старик. — Но идея-то какова! «Артиллерийский самокат»! Ни у кого такого нет! Наполеон от зависти треуголку съест!
Я смотрел на него, и меня разрывало между диким хохотом и желанием разнести этот механизм кувалдой. Он был гениален. Он придумал веломобиль для пушки. Технически это было выполнено безупречно.
Но физически это была гильотина для ног.
— Иван Петрович, слезайте, — сказал я устало.
— Что не так? Цепь слабая? Усилим.
— Слезайте. Немедленно.
Кулибин, обиженно кряхтя, слез с седла.
— Вы консерватор, Егор Андреевич. Вы боитесь нового. Это же очевидное решение! Мышечная сила человека…
— Иван Петрович, — перебил я его, подходя к лафету и берясь рукой за колесо. — Встаньте-ка вот сюда. И представьте.
— Что представить?
— Бой. Выстрел.
Я хлопнул ладонью по казеннику.
— Мы заряжаем снаряд. Пироксилин. Две с половиной тысячи атмосфер. Снаряд вылетает. Что происходит с орудием?
— Оно откатывается, — уверенно отчеканил механик. — Но у нас же тормоз! Гидравлика!
— Тормоз гасит энергию, но не отменяет откат, — жестко сказал я. — Ствол идет назад по направляющим. Но часть энергии передается на лафет. Пушка все равно дернется назад. Резко. На полметра, а то и больше, если грунт твердый.
— Ну и что? — насупился Кулибин. — Откатится, а потом накатим. Педалями и накатим. Удобно же!
— Иван Петрович, посмотрите на вашу цепную передачу. Она жесткая?
— Жестче не бывает. Звенья кованые.
— Значит, колеса жестко связаны с педалями?
— Разумеется. В этом суть тяги.
Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Мне предстояло разрушить мечту гения грубой реальностью механики.
— А теперь представьте, что пушка при выстреле резко, со скоростью удара кувалды, летит назад. Колеса, сцепленные с грунтом, проворачиваются назад. С огромной скоростью.
Глаза Кулибина за стеклами очков моргнули. Он начал бледнеть.
— А теперь посмотрите на педали, — безжалостно продолжал я. — Они связаны с колесами цепью. Если колеса рванут назад, что сделают педали?
Кулибин молчал. Его взгляд был прикован к железным лаптям педалей.
— Они провернутся назад, — тихо сказал я. — С той же чудовищной скоростью и силой, умноженной на ваше передаточное число.
Я взял лом, валявшийся у верстака, и просунул его в механизм, имитируя ногу солдата. Потом резко крутанул колесо рукой. Педаль ударила по лому так, что он звякнул, едва не вырвавшись из моих рук.
— Хрясь! — озвучил я. — И нет у нашего бравого «велосипедиста» голеней. Кости в щепки, колени вывернуты наизнанку. Ваш «артиллерийский самокат», Иван Петрович, превратит расчет в инвалидов при первом же выстреле. Раньше, чем долетит наш снаряд.
В цеху повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из прохудившейся крыши где-то в углу.
Кулибин стоял, опустив руки. Его плечи поникли. Он смотрел на свое творение — на эти любовно выточенные шестеренки, на удобное седло — и видел теперь не триумф, а кровь и сломанные кости.
— Отдача… — прошептал он. — Инерция масс… Обратный ход… Господи, старый дурак! Я думал о движении вперед, а забыл про отдачу!
Он схватился за голову, ероша седые волосы.
— Разобщитель! Надо было ставить храповик! Муфту свободного хода! Чтобы колеса крутились, а педали стояли!
— Это усложнит конструкцию, — покачал я головой. — Грязь, песок… Механизм заклинит, муфта не сработает — и снова сломанные ноги. На войне чем проще, тем лучше, Иван Петрович. Солдат должен думать о враге, а не о том, в какую сторону крутанет педали его пушка.
Кулибин пнул колесо ногой.
— Срезать, — глухо сказал он. — Сейчас же срезать к чертовой матери. Позорище-то какое… Самоход изобрел, душегубку построил.
