Он закрыл блокнот. Убрал в портфель. Посмотрел на меня.
— Могу. Не всё — но большую часть. Кирпич — с подмосковного завода, у них — затоваривание, план перевыполнили, излишки лежат на складе, директор — мой знакомый. Цемент — со строительной базы, есть «невостребованные остатки» — это когда стройка встала, а цемент уже завезли. Шифер — через Тулу, там есть канал. Трубы — сложнее, но решаемо.
— Сколько? — спросил я. Не «сколько стоит» — «сколько за услугу». Потому что в советской экономике официальная цена и реальная цена — две разные вещи. Официально — кирпич стоит копейки. Реально — кирпич стоит усилий, связей и «благодарности».
Артур улыбнулся. Золотые зубы блеснули.
— Дорохов, я — не спекулянт. Я — решальщик. Разница: спекулянт наживается. Решальщик — решает. За это — не деньги. За это — дружба. Вы — мне, я — вам. Вы — мясо и молоко. Хорошее, деревенское, настоящее. Для моих клиентов — а клиенты у меня серьёзные, Дорохов, такие, которым магазинное мясо — не мясо. Им нужно — с поля, от коровы, без химии. Вы — поставляете. Я — помогаю. Дружба.
Дружба. Советский бартер, завёрнутый в армянское обаяние. В сущности — то же, что с Зуевым, с Поповым, с Таракановым. «Ты мне — я тебе.» Только масштаб — московский. И — связи — московские.
Я думал. Быстро, как привык — взвешивая риски и выгоды, как на переговорах в «ЮгАгро». Риски: серая зона. «Невостребованные остатки» и «излишки» — формально законно (списание, перераспределение), фактически — на грани. Если ОБХСС копнёт — могут задать вопросы. Но — так работала вся страна. Вся. От председателя колхоза до министра. Система дефицита не оставляла выбора: либо «решаешь» через связи, либо — сидишь без материалов и ждёшь фонды до морковкина заговенья.
Выгоды: коровник. Материалы к апрелю — фундамент к маю — стены к лету — крыша к осени. Плюс — московские связи. Плюс — олимпийское снабжение (официальное, чистое, через фонды). Плюс — Артур. Человек, который знает всех. Человек, который может стать — не просто поставщиком, а — союзником.
— Договорились, — сказал я.
Артур протянул руку. Я пожал — маленькую, пухлую, но крепкую. Рукопожатие — не формальное, не протокольное. Рукопожатие двух людей, которые заключили сделку — и оба понимали, что сделка — больше, чем кирпич и мясо. Это — начало.
— Дорохов, — сказал Артур. — Мне нравится с вами работать. Вы — не просите. Вы — предлагаете. Это — редкость. Большинство приходят: «Дай, дай, дай.» Вы — приходите: «Давай вместе.» Это — по-нашему. По-армянски. Мы говорим: «Умный — в гору не пойдёт. Но если гора — с золотом — пойдёт, да ещё бегом.»
Он засмеялся. Я — тоже. И — подумал: вот он. Человек, которого мне не хватало. Попов — снабжение в пределах области. Тараканов — бюрократические фонды. Зуев — военная рембаза. Артур — Москва. Другой уровень. Другие возможности. Другой масштаб.
Вечером — ресторан. Не мой выбор — Артура. «Дорохов, вы когда в последний раз ели нормально? Не колхозную столовую — нормально? Идёмте. Я знаю место.»
Место — ресторан «Арагви» на улице Горького. Грузинская кухня — лучшая в Москве, как утверждал Артур (и он был прав, хотя сам — армянин, а грузинскую и армянскую кухню путать — смертный грех в обеих республиках). Зал — полный, но Артуру столик нашёлся за тридцать секунд. «Артур Гургенович! Как всегда — у окна?» Метрдотель — по имени. Официант — по имени. Повар — высунулся из кухни: «Артур, хачапури — только для тебя, с сулугуни, как ты любишь.»
Мир Артура. Мир, в котором каждый ресторан — территория, каждый метрдотель — союзник, каждый повар — друг. Мир связей, который строился годами — не через деньги (хотя деньги тоже), а через внимание, щедрость, память. Артур помнил имена. Помнил дни рождения. Помнил, что у официанта Гиви сын поступает в институт, а у повара Важи — болит спина. Помнил — и спрашивал. И люди — отвечали. Благодарностью, вниманием, лучшим столиком.
В «ЮгАгро» это называлось CRM — customer relationship management. Артур управлял отношениями — без компьютера, без базы данных, без CRM-системы. Всё — в голове. Всё — в сердце. Всё — в портфеле из натуральной кожи.
Мы сидели за столом: хачапури, сациви, лобио, зелень, лаваш. Артур — с вином (красным, грузинским, «Саперави»). Я — с минералкой. Он не настаивал — принял мой «чай» как данность, без вопросов, без давления. Ещё один плюс: Артур умел принимать людей такими, какие они есть.
— Дорохов, — сказал он, макая лаваш в сациви. — Расскажите мне про колхоз. Не цифры — я цифры видел. Про людей. Кто у вас — настоящий?
И я рассказал. Про Кузьмича — «мужик, который двадцать лет пахал за зарплату и впервые заработал то, что заслужил». Про Крюкова — «агроном, который двадцать лет выполнял чужие указания и впервые составил план сам». Про Антонину — «женщина, которая двадцать лет мечтала о нормальном коровнике и нарисовала его в тетрадке». Про Семёныча — «ветеринар, который два года назад пил, а теперь — трезвый и работает как часы». Про Валентину — «жена, которая шестнадцать лет жила с пьяницей и впервые чувствует себя счастливой».
Артур слушал. Не перебивал. Не комментировал. Слушал — с теми большими грустными глазами, которые, казалось, вмещали всю историю целиком.
— Знаете, Дорохов, — сказал он, когда я закончил. — Вы — не типичный председатель. Типичный — рассказывает про гектары, про план, про технику. Вы — про людей. Это… — он помолчал, подбирая слово, — это правильно. У нас, армян, говорят: «Дом — это не стены. Дом — это люди внутри.» Ваш колхоз — это люди. Не гектары.
Он поднял бокал.
— За «Рассвет», Дорохов. За людей.
Я поднял свой стакан — с минералкой. Чокнулись.
— Артур Гургенович…
— Артур. Просто Артур. Мы, кажется, уже перешли ту черту, после которой отчества — лишние.
— Артур. Спасибо. За материалы. За ужин. И — за разговор.
— Дорохов, — он улыбнулся. Золотые зубы, грустные глаза. — Материалы — это работа. Ужин — это еда. А разговор… разговор — это дорого. В Москве мало кто разговаривает. Все — договариваются. А разговаривают — единицы. Вы — из единиц.
Он допил вино. Посмотрел в окно — улица Горького, огни, машины, Москва восьмидесятого года, которая жила своей жизнью, не зная и не заботясь о деревне Рассветово в Курской области.
— Дорохов, — сказал Артур тихо. Другим голосом — не деловым, не обаятельным, а — настоящим. — Знаете, что самое тяжёлое в Москве? Не дефицит. Не бюрократия. Не коммуналка. Самое тяжёлое — одиночество. Я здесь двадцать лет. Знаю всех. Меня знают все. А друзей — нет. Деловые партнёры — есть. Знакомые — тысячи. Друзья — нет. Потому что в Москве армянин — всегда чужой. Не враг — чужой. Тебя терпят, пока ты полезен. Перестанешь быть полезным — забудут.
Он замолчал. Я — тоже. Потому что — понимал. Не из сочувствия — из опыта. В прошлой жизни — разведён, одинок, работа-дом-работа. В этой — тоже одинок, только по-другому: человек из будущего, который ни с кем не может поговорить о том, кто он на самом деле. Мы оба — чужие. Он — армянин в Москве. Я — попаданец в СССР. Два одиночества, которые нашли друг друга за столом в «Арагви» — под сациви и «Саперави».
— Артур, — сказал я. — Приезжай в Рассветово. Не по делу — просто так. Тамара — пироги. Кузьмич — самогон, но ты можешь привезти своё вино. Валентина — картошка с укропом. И — тишина. Настоящая, деревенская. Без Москвы.
Артур посмотрел на меня. Долго. Потом — улыбнулся. Не хитро — тепло.
— Приеду, Дорохов. Обязательно приеду.
На следующее утро — вокзал. Поезд на Курск. Плацкартный вагон, чай в подстаканнике, бельё за рубль. За окном — Подмосковье, потом — Тула, потом — Орёл, потом — родные курские просторы.
В портфеле — бумаги: договор на поставку мясной и молочной продукции для олимпийского снабжения (официальный, через фонды, чистый), список материалов для коровника (неофициальный, через Артура, серый), и — визитка. Маленький картонный прямоугольник с золотым тиснением: «Мкртчян А. Г. Система Моссовета. Тел.» Телефонный номер — московский, шестизначный.
