"Фантастика 2024-83". Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич

Лично мне, и, кстати, князю Александру — тоже, больше всего нравился банкетный зал. И даже не только, а — пожалуй, и не столько из-за того, что я оказался невольным зачинателем новомодного архитектурного стиля а-ля-русс. Просто в помещении, где общепризнанный гурман и сибарит, великий князь, обычно устраивал званые ужины, на стенах висели картины. Пара полотен моего Артемки Корнилова, и целая галерея произведений кисти Верещагина. Этого замечательного художника, скажем так: по политическим соображениям, не принято было привечать при дворе. А у третьего сына Александра стены украшали «Добрыня Никитич освобождает пленницу от Змея Горыныча», «Илья Муромец на пиру у князя Владимира», «Алёша Попович сражается с Тугариным Змеевичем», «Дева-заря» и «Солнечное божество». А в биллиардной одну из стен занимало полотно Репина «Бурлаки на Волге». И это обстоятельство куда больше говорит о князе, как о человеке, чем эти барокко с рококо. Вот так-то!

Я уже, кажется, рассказывал, что именно ваш покорный слуга послужил причиной тому, что великий князь занял не слишком престижный пост. И о том маневре с назначениями глав отделений, который пришлось совершить Государю, что бы как бы отделить своего младшего брата от пресловутого корпуса жандармов и мрачного наследия Третьего отделения.

В прежней моей жизни это бы назвали имиджем. Так вот, князю стали создавать приличествующий его положению имидж. Владимир Александрович стал слыть ценителем искусств, гурманом, сибаритом и покровителем путешественников. А то, что большую часть членов отправленной в Китай экспедиции составляли офицеры разведки, широкой публике знать не обязательно. Не так ли?

После назначения Владимира, приближенные ко двору вельможи ожидали некоторого охлаждения наших с главой СИБ отношений. Но тут сначала поползли слухи, а после и вполне официально, в газетах, сообщили об открытии на юге Сибири богатых россыпей изумрудов, и о начале их разработок. Причем, в числе главнейших акционеров перспективного месторождения назывался как раз третий сын Александра. Сплетникам бросили новую кость для обгладывания, и об интриге с не престижным назначением члена императорской семьи тут же позабыли.

Подноготную «изумрудного» дела и вовсе знали только три человека. Ныне-то, к сожалению, после смерти Николая и вовсе два. Я, да собственно сам Владимир. И в наших с ним интересах, чтоб так оставалось и впредь. В конце концов, я был даже рад, что добрые отношения с этим весьма и весьма умным человеком удалось сохранить такой пустячной ценой. Руки у меня до Чуйской степи все равно не доходили, а со сменой хозяина на давным-давно выкупленный мною участок на самом краю Империи прямо-таки косяком пошли и деньги и переселенцы. Тем более что по широте душевной и с совета государя, Владимир таки оставил за мной десять процентов акций нового предприятия.

Сложный он человек. Умен, хитер и коварен. Умеет дружить, хранить тайны и заботиться о друзьях. Страшный враг для недругов. Не лезет с советами в те дела, в которых ничего не понимает, но я ни единого раза не видел, чтоб отверг чье бы то ни было мнение о его делах.

И в то же время, поразительная, особенно для человека его круга, порядочность. Прямо-таки болезненная, щепетильная, или даже — по-немецки педантичная. Мне казалось, что великий князь Владимир Александрович стал бы куда как лучшим правителем для Отчизны, чем Бульдожка. Я даже как-то всерьез размышлял над той чередой событий, кои могли бы случиться, дабы привести Владимира на трон Империи.

И еще. В кабинете великого князя с тех самых пор, подозреваю — как напоминание специально для меня, висит картина кисти Артема Корнилова «Казаки на Изумрудном ручье». Причем, пребывал я в уверенности, что каким-то образом удалось моему казачку невероятное — чуть ли не оживить изображенных на полотне персонажей. А как иначе объяснить тот совершенно фантастичный факт, что выражения лиц бородатых первопроходцев менялись в зависимости от настроения хозяина кабинета. В то памятное утро, например, казаки на картине смотрели на меня весьма и весьма озабоченно. Чего нельзя было сказать в отношении самого князя.

— Однако, — протянул, наконец, после затянувшихся размышлений, великий князь. — Стало быть, вы, Герман Густавович, полагаете, что Британия не преминет вступиться за Порту, в случае, ежели нам придется-таки турка воевать?

— Именно так, Ваше Императорское…

— Оставьте эти величания, — чуть ли не приказным тоном оборвал меня Владимир. — До того ли, когда наша с вами Отчизна ныне вновь может оказаться на пороге испытаний!

— Думается мне, Владимир Александрович, что непременно окажется, — кивнул я. — Ни единый из правителей Империи не сможет официально отказаться от идеи вызволения православных из-под ига мусульман. А уж князь Александр и подавно.

— Гм… Действительно… Это Сашино увлечение… славянскими идеями…

— И панславянскими, — вполголоса проговорил я.

— И панславянскими, — согласился молодой глава имперской разведки. — Эти увлечения могут дорого нам встать. Однако же с чего вы, Герман Густавович, решили, будто Дизраэли все-таки готов будет пожертвовать только-только улучшившимися с нами отношениями, ради спасения гибнущей Порты? Вы упоминали, я помню, о полумиллиардных долгах Стамбула. Но ведь, на счастье, в нашем мире еще не все возможно исчислить в золотых монетах.

— Слава Богу, не все, — с готовностью согласился я. — Но вам ли не знать, сколь болезненно принимает Лондон любое, действительное или мнимое, покушение на безопасный путь к жемчужине Британской кроны. И с этой точки зрения, попытка России заполучить контроль, или даже просто — право свободного прохождения проливов будет воспринята правительством Дизраэли, как угроза.

— Нужно так понимать, вы имеете в виду, этот французский канал в Египте?

— Именно так, Владимир Александрович. Именно так. Больше того. Я полагаю, что англичане сделают все возможное, чтоб получить этот канал в свое распоряжение, — как бы плохо не знал я историю, в том что англичане таки заполучат Суэцкий канал, был уверен на все сто. — Казна египетского хедива столь же пуста, как пусты сундуки турецкого султана. И стоит британцам назначить действительно высокую цену, как вся ныне принадлежащая Каиру доля в Суэцком прожекте немедленно сменит владельца.

— Пожалуй вы правы… Я поручу нашему… гм… поручу уточнить эти предположения. Но уверен — вы правы. Как бы ни было печально это сознавать… Но это хорошо, что вы, Герман Густавович, заговорили о казне. Надеюсь, наши запасы выдержат небольшую войну?

— Без малого месяц назад, Владимир Александрович, когда мне последний раз доставляли сведения от Рейтерна…

— Я так понимаю, это вы намекнуть желаете, что, дескать, от дел вас отставили, и покровители предали. Только полноте вам обижаться-то, граф, — дернул бровью князь. — Вам ли не знать, каково оно бывает у нас. Ныне мнимые друзья за вашей спиной с недругами сговорились, а завтра может статься, что враги куда как симпатичнее союзников. Теперь вот Бисмарк что-то в Европе затевает, и о князе Горчакове вспомнили. А сколько? Года уже три как? С Версальской коронации, верно. Болтали, будто бы звезда нашего канцлера закатилась, и пора бы уже старику на покой…

Тут третий сын покойного императора Александра улыбнулся. Тонкой такой улыбочкой. Коварной. Той самой, с которой начинаются все его знаменитые интриги и тайные операции.

— Так и с вами, Герман Густавович. Доносят, что в обществе теперь и не говорят более о прежде всесильном графе Воробье. Полагают, что раз уж сама императрица изволила своему верному рыцарю отставку дать, так Александру немец и сибирский выскочка и подавно не нужен. Только, думается мне, рано они вас, ваше высокопревосходительство, в опалу отправили. Потому как теперь и, быть может, без меры оптимистичный Саша явственно видит, что править и управлять — суть разное. И что в Отчизне нашей желающих первого чрезмерно, а способных на второе — ничтожно мало…

— А вы…

— А я вас, конечно же, стану рекомендовать. Иначе, зачем бы мы сейчас вели эти разговоры? Так как поживала казна империи без малого месяц назад?