Узнав о Виллие, я поспешила в госпиталь, надеясь застать его там. Жених решил составить мне в этом компанию. Мы оба понимали, что через несколько дней у Смоленска разверзнется настоящий ад. А потому будущий муж старался всё время, какое мог, проводить со мной, осознавая, что вскоре мы будем далеко друг от друга, слишком занятые каждый своей миссией.
Поездка Павла к настоятелю прошла вполне удачно. Хотя он и сам мне это рассказал, результат я сейчас наблюдала, сидя в бричке. С десяток повозок выезжали из монастырского подворья. Весь груз был аккуратно закрыт дерюгой и привязан. По форме было совершенно не понятно, что именно вывозится, но осознавала, как именно жених живописал разграбления французами церквей и на что пришлось пойти духовенству Могилёва, оказавшемуся у них в руках.
Думаю, клятва отступничество Варлаама потрясло отца Макария. Но «провидец» напомнил мне, что уже в августе 1813 года Александр Павлович специальным указом простит всех: и крестьян, восставших против своих помещиков, и московский магистрат, и жителей Могилёва, да и многих других, кто «от страха и угроз неприятельских, иные от соблазна и обольщений, иные же от развратных нравов и худости сердца, забыв священный долг любви к Отечеству и вообще к добродетели, пристали к неправой, Богу и людям ненавистной стороне злонамеренного врага». Кроме высочайшего прощения, самодержец повелит вернуть отступникам всё имущество, «словом, поставить их в то состояние, в каком они находились прежде, до впадения в вину». На всю Российскую Империю окажется, только один человек, на которого видимо не распространится монаршая милость — архиепископ Могилёвский. Остальные же присягнувшие Наполеону священники отделаются несравнимо легче, им «было предписано шесть воскресений после Божественной литургии при собрании народа полагать перед местными святыми иконами по 50 земных поклонов».
По предположению Павла, первым долгом сейчас вывозили всё самое ценное, а по окончании, в дорогу отправятся и высшие церковные иерархи города. Естественно, рассказать о том, что город будет полыхать пожарами он не мог. Подобные сведения вызвали бы больше вопросов и подозрений, чем веры.
Тем более, после найденного письма Мюрата [213] это стало особенно опасно. Русское командование было настолько поражено находкой, что как выразился Павел, начало настоящую «охоту на ведьм». Вот только в измене отчего-то подозревали в основном иностранцев. Особенно досталось Людвигу фон Вольцогену. Почему этот сорокалетний саксонец вызывал у многих недоверие было не понятно, но именно это имя чаще всего упоминалось многочисленными слухами.
Павел Матвеевич имел на сей счёт свои мысли. Этот высокообразованный офицер, перешедший в русскую армию в чине майора в 1807 году и поставленный по квартирмейстерской части, в своё время обратил на себя внимание императора Александра, назначившего его своим флигель-адъютантом в начале прошлого года. И уже в сентябре того же года он был произведен в подполковники. На известном совете в Дрисском [214] лагере Людвиг одним из первых выступил против размещения армии в этом месте, с целью дать сражение французам. При том сам фон Вольцоген даже составил план ведения военных действий с Наполеоном. Но ему так и не дали хода. После же отъезда Александра из армии, сам саксонец остался в должности дежурного штаб-офицера при Барклае.
Жених считал все эти слухи происками недоброжелателей Вильцогена. Я была с ним солидарна. Его фамилия никогда не фигурировала в истории, как предателя. В дальнейшем же он станет преподавать военные науки будущему императору Вильгельму [215].
Застать Виллие в госпитале нам не удалось. Андрей Фёдорович расстроил меня вестью, что Яков Васильевич отправился к губернатору. Там происходит какой-то военный совет, потому ждать его нет никакого смыла. Когда именно он освободится — неизвестно.
От моей помощи господин Плетин не отказался, предложив осмотреть нескольких пациентов с переломами. Памятуя как во время совместной операции, я рассказала ему об использовании гипса для фиксации при подобных повреждениях, он и отправил меня к парочке офицеров, что получили переломы, навернувшись с лошади. Как это могло произойти с теми, кто с рождения приучается ездить в седле?
В небольшой палате, хоть окна и оказались распахнуты, было заметно душно. Лежавший в комнате поручик сообщил, что к интересующему меня пациенту пришли друзья, и они вышли в сад, искать прохлады в беседке. «Пропажа» нашлась в том самом месте, где недавно я знакомилась с прибывшими в город лекарями. Пяток улан окружили мужчину, державшего на перевязи руку, каковая явно причиняла боль, когда кто-то из них, бодро похлопывал его по спине, словно выражая таким образом участие.
Мы с Павлом вызвали интерес, лишь только вошли в беседку. Разговоры разом прекратились и все взгляды устремились на нас.
— Приветствую вас господа, — я дождалась синхронного поклона, — а вас господин Чернявский, прошу проследовать со мной в палату. По указанию Андрея Фёдоровича я осмотрю вашу руку. Возможно, понадобится кое-какие специальные процедуры.
— В военный госпиталь допустили барышень? — удивлённо спросил у рядом стоящих улан поручик с изрытым оспинами лицом. На вид ему было около тридцати, короткие чёрные волосы обрамляли узкое лицо. В нём просматривалось что-то неправильное, но я никак не могла понять, что.
— Для вас я не барышня, а лекарь. И подтверждение тому сам господин Виллие, принимавший у меня экзамен в Петербурге.
Гамма эмоций отобразилась на лице поручика: неверие, восторг, злость. Почему именно в таком порядке было не ясно. Но вскоре он «надел» бесстрастную маска.
— Впечатляет! Женскому полу наконец удалось оторваться от рукоделия.
Стоящие рядом уланы старательно принялись прятать улыбки.
— Господа, — вступил в разговор жених, — пока моя невеста, баронесса фон Клейст, осмотрит руку вашего друга, мы можем познакомиться. Позвольте представиться, Павел Матвеевич Рубановский. С отрядом ополчения из своих людей, прибыл из Могилёва.
— Поручик, Александр Андреевич Александров — протянул руку черноволосый задира.
Павел сощурил глаза и как-то многозначительно хмыкнув, пожав её. А я, в это время начав ощупывать повреждённую руку дёрнулась, услышав это имя и неверяще повернулась.
Я поняла, что именно меня смущало. Передо мной стояла известная кавалерист-девица Надежда Андреевна Дурова. В своём времени я читала её «Записки». Значит в беседке присутствуют её друзья — Чернявский, Шварц и братья Торнези.
Дабы не выдать себя, усиленно занялась изучением перелома. Судя по тому, что я ощущала под пальцами, смещения не было. Но во избежание подобного, руку надлежало поместить в гипс, о чём я и сообщила пациенту, пока мой жених слушал новости о сражении под Городчено, и рассказывал уже им о произошедшем под Молилёвом. Особенно той части, в которой сам принимал посильное участие.
— Так вы всё-таки не русский доктор, — обратилась ко мне Дурова, повернувшись в нашу сторону. — И много сейчас в Пруссии женщин на врачебном поприще?
— Ну, если хорошо подумать, то, наверное, я пока единственная в мире.
— И смогли сдать экзамен в столице? — удивилась она.
— Да, в Императорской медико-хирургической академии.
— Просто невероятно!
— Приёмная комиссия тоже так считала. Посему собираться не желала. И только участие самой вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, сподвигнуло их, всё-таки, провести экзамен.
— Давно ли?
— Да вот, осенью прошлого года.
— И многих вы уже успели уморить за это время? — смеясь спросила Дурова, не обращая внимания на знаки, которые старательно подавал ей Чернявский, прислушиваясь к нашему разговору.
— Да как-то пока не удалось, но всегда готова начать. — ответила усмехнувшись, и пристально посмотрела, намекая, с кого именно может открыться моё личное кладбище.
