Четыре долгих года под чудовищным грузом ответственности за десятки миллионов до срока оборванных жизней. Голодомор, Великий террор, Отечественная война – не простые слова. Именно за ними история старого мира прячет непостижимые, абсолютно запредельные гекатомбы. У них нет права на существование – у меня нет права выбора. Нельзя спрятаться, нельзя отойти в сторону, нельзя наблюдать. Только действовать.
Четыре бесконечных года ушло на понимание старой как пятый элемент истины: хочешь сделать хорошо – сделай сам. Своим умом. Своими руками. Своей жизнью.
Два фунта лучшего в мире британского тротила, добрая пригоршня пиленых гвоздей, детонатор – и результат неоспорим. Товарищ Сталин лежит в Мавзолее, Киров закопан под газоном у кремлевской стены, Молотов безуспешно пытается вернуть здоровье на баден-баденских водах. А люди… они по-прежнему работают, пьют горькую, радуются, любят и ненавидят друг друга. Никто из них не подозревает, что старый мир стерт из реальности. Я верю, новый будет лучше.
Пока я думал о великом, Саша успела скинуть цигейку. Поежилась:
— Бр-р-р! Опять холодрыга!
— Так я ж с утра тебя предупреждал! — коротко дохнул в сторону: — Видишь? Пара еще нет! Так что не жмись!
— А мне все равно холодно! — упрямо топнула ножкой девушка.
Скользнула ко мне под расстегнутое пальто, зарылась лицом в колючую шерсть свитера, но тут же передумала, потянулась на цыпочках своими губами к моим. Напрасная игра, я знаю прием получше. Подхватить любимую на руки, плотно прижать к груди, так чтобы каждой клеточкой тела слышать стук ее сердца, закружить, захватить жаркое дыхание, и только потом слиться в беспамятстве поцелуя.
Чудесное мгновение тянулось, тянулось, тянулось… пока разум не взял верх над страстью. Встреченная мной в окрестностях города Глухова дочь профессора-археолога Бенешевича и внучка профессора-филолога Зелинского питает нездоровую слабость ко всему чистому. Чистым чувствам, конечно, в первую очередь. Но еще простыням, белью, рубашкам, волосам и шеям. Ей бы жить в благословенном двадцать первом веке, где после трех проведенных на катке часов так легко закинуть шмотки в стиралку и залезть под душ. Увы, здесь вам не там.
Простым поворотом крана горячую воду не добыть. Хорошо хоть холодная есть, и то – лишь потому, что за стенкой – бывшая кухня, теперь разделенная на три условно жилых комнатушечки. Проживающие там граждане и слышать ничего не хотят про собственные рукомойники, мне пришлось тайно выпилить кусок паркета, чтобы без их ведома врезаться в стояки воды и канализации. Жаль с туалетом такая афера не прошла, он, к сожалению, тут один и с противоположной стороны общего коридора.
Весело у нас и с отоплением. В теории дом имеет собственную котельную. [1896] На практике она едва удерживает батареи от замерзания. Спасибо за это надо сказать родному жилкому. Осенью, в разгар первого кризиса снабжения, они вместо дров, или всем знакомого подмосковного бурого угля, купили ворованный кокс. Идея в высшей степени здравая, уж лучше иметь нестандартное топливо, чем никакого. Однако проинструктировать истопников никто из ответственных домоуправителей не удосужился. Результат не заставил себя долго ждать – от чрезмерной температуры котел, или что там заместо него, буквально стек вниз, заузив топку до смешного размера. Теперь окна топорщатся трубами персональных буржуек.
Радости данный факт не вызывает – цена дров, истраченных по первому морозу, повергла меня в ступор. В воздух, и надо заметить совершенно буквально, враз вылетела недельная получка квалифицированного специалиста. Хотя надо признать, с деньгами тут вообще все сложно.
Безрассудно энергичную, но абсолютно беспомощную по части экономической науки Яковлеву, невесть каким ветром занесенную прошлой зимой в наркомфины РСФСР, сырцовско-рыковское Политбюро оперативно задвинуло обратно, в вечные замы-по-административной-работе. В свое собственное, насиженное аж с двадцать четвертого года кресло вернулся товарищ Милютин. Профессиональный дореволюционный большевик, участник штурма Зимнего, верный соратник предсовмина Рыкова. По официальной биографии – сын крестьянина-рыбака и кулацкой дочки. По факту новый-старый нарком финансов прекрасно говорит по-французски, по-немецки, и не сильно скрывает своего родства с древним графским родом.
При всемерной поддержке союзного коллеги Брюханова, сей двуличный господин не замедлил провернуть фарш назад, благо, официально НЭП в СССР отменить не успели. [1897] Логику финансистов понять нетрудно. Совсем недавно, еще буквально вчера, пролетариат не голодал, нивы колосились, гиганты индустрии послушно вздымали к небу стены и трубы. Всего-то претензий да желаний было – назло буржуям ускорить процесс. Не вышло – что ж, не повод унывать. Под старым лозунгом "эмиссия – опиум для народного хозяйства" большевики вернули коммерческий кредит и вексельное обращение. В рамках борьбы с головокружением от успехов обнулили дополнительный "антикулацкий" налог, срезали план обязательных госпоставок и разрешили торговлю продуктами на рынках. [1898] В попытке удержать курс закупили за границей серебро и нашлепали новеньких монет. [1899] Довели до разумных величин процент подоходного грабежа частников. И уж совсем невесть зачем, разукрупнили главки обратно в хозрасчетные тресты. [1900]
Ложечки нашлись, но осадочек остался; в смысле, доведенные до полного разорения нэпачи и крестьяне возвращаться на рынки, в лавки и мастерские не спешили. Тем более что о компенсации понесенных убытков и возврате разворованного гэпэушниками имущества никто из партийных сановников не побеспокоился. В результате даже самое простое и жизненно необходимое, то есть продовольственное снабжение городов, [1901] налаживаться само по себе не пожелало.
Впрочем, до продотрядов, как в девятнадцатом, дело не дошло. Рекордный урожай зерна [1902] позволил увеличить рабочие пайки, до нового года поговаривали даже об отмене карточек; и отменили бы, верно, да побоялись, что дешевый хлеб сразу пойдет на прокорм скота. Так что нэпачам-спекулянтам приходится отрываться на "роскоши": дровах, мясе, яйцах, самогоне.
Цены беспощадны, но горожане не ропщут.
Благодаря газетам и радио каждый знает наверняка: просочившиеся на ключевые руководящие посты троцкисты решили бросить молодую Советскую республику в глад и хлад новой войны. Не просто так – а для захвата власти через дискредитацию настоящих большевиков. Сложная задача, однако злодеи измыслили хитроумную комбинацию: под прикрытием левацких лозунгов растратить все ресурсы народного хозяйства на вредительский план сверхфорсированной коллективизации и индустриализации. Осталось совсем чуть-чуть… но тут товарищ Сталин, великий вождь пролетариата, распознал суть нависшей над страной угрозы. За что и был убит, прямо перед обличительным выступлением с трибуны съезда. Страшная утрата должна была сломить волю партии, но коварные враги просчитались. Чекисты недрогнувшей рукой вскрыли заговор предателей коммунизма, напряглись, и с помощью трудящихся масс таки вырвали наполненное ядом жало из гидры мирового троцкизма. То есть вычистили из рядов ВКП(б) двести тысяч пособников и соглашателей. [1903] Теперь же, и в этом нет ни малейших сомнений, коммунисты под мудрым руководством ЦК уверенно ведут народ к победе. Надо только чуть-чуть потерпеть. Хотя бы до весны.
Хорошо что никто не догадывается спросить: до какой именно?
Чуда не случилось, инфляцию в новой версии мира большевикам удержать не удалось. Годом бы раньше… тогда, осенью двадцать девятого, имелись все шансы восстановить доверие к ассигнациям: залить рынок серебром по твердому курсу, пустить по миру спекулянтов цветметом. Вовремя не успели, а запоздавшие полумеры больше походили на тушение пожара керосином. К рождеству осознавший всю глубину падения наркомфин призвал зайти с козырей, то есть провести интервенцию золотом, но был резко осажен с высот Политбюро. Подорванная безудержным импортом станков кубышка госрезервов показала дно.
