Первым я увидел Кирю. Он стоял вытянувшись, глаза вытаращены, полные ужаса. Перед ним пылал дом. Наш дом. Я чувствовал запах гари, слышал треск обрушивающихся балок. И крики. Мама, отец, младшие… Они звали на помощь из огня.
— Нет! — закричал Киря, рванулся вперёд. — Они там! Отпусти! Я должен их спасти!
Я схватил его сзади, вцепился обеими руками, удерживая. Он бился в моих руках, как пойманный зверёк, кричал и захлёбывался рыданиями.
— Это не они! — прорычал я ему в ухо. — Это лабиринт! Очнись, брат! Это иллюзия!
Он почти вырвался, но в глазах вдруг мелькнуло нечто помимо паники — крохотная искра осознания. Пламя перед нами померкло, съёжилось и угасло, оставив только холодную, чёрную пустоту. Киря обмяк у меня в руках, тяжело дыша.
Я резко обернулся — и увидел Ольгу. Перед ней стоял мужчина в парадном кафтане с гербом её рода. Высокий, статный, с холодным надменным лицом. Её отец.
— Ты всё равно недостойна, — произнёс он, и слова его звенели, как клинок. — Щит Хованских треснул. Ты посрамила нас. Я всегда знал, что из тебя ничего не выйдет.
Ольга не двинулась. Только пальцы её впились в ладони так, что выступила кровь. Жилы на шее вздулись, губы побелели. Вокруг неё вибрировал воздух — вся её сила уходила в то, чтобы не рухнуть перед этим призраком.
— Это не твой отец, — сказал я твёрдо. — Это маска. Лабиринт бьёт по самому больному.
Она не посмотрела на меня, но её взгляд дрогнул. Образ затрещал и рассыпался пеплом. Ольга вздрогнула, но кулаки остались сжаты, дрожь в них не утихла.
А потом я увидел Настю. Это было хуже всего. Она не кричала, не дралась. Она просто смотрела в пустоту. А там было зеркало. В нём — она сама, бледная, с пустыми глазами.
Она протянула руку, отражение повторило жест. Но глаза в зеркале были мёртвыми.
«Ты ничто, — прозвучало у меня в голове. — Бездарность. Тень среди великих».
По щекам Насти катились беззвучные слёзы.
— Я… правда такая?.. — прошептала она.
Я кинулся к ней, схватил за плечи.
— Ты жива! — встряхнул её. — Ты нужна нам! Если бы не ты, мы бы уже погибли. Ты — не пустота!
Её глаза смотрели сквозь меня, но постепенно взгляд прояснился, дыхание выровнялось. Зеркало дрогнуло и исчезло.
И тут иллюзия вцепилась в меня.
Мир перекосился, и я стоял уже не в зале. Передо мной — роскошный особняк: колонны, ковры, золото. На мне парадная форма, на груди — знак власти. Толпа склоняется, слуги приветствуют. У меня есть всё.
Я посмотрел вниз — и увидел руки, по локоть в крови. Липкой, густой. Капли падали на ковёр, растекаясь уродливыми пятнами.
Шёпот прорезал голову:
— Ты всё равно убийца. Кем бы ни притворялся. Это твоя суть.
В отражениях крови замелькали лица. Огры. Незнакомцы. Киря. Настя. Ольга. Мёртвые, с застывшим ужасом в глазах.
Ужас обхватил горло. Но я услышал рядом дыхание — живое, настоящее. Я стиснул зубы, сжал кулаки.
— Да, я убиваю. Но ради них. Ради того, чтобы они жили. Я не игрушка в твоих руках!
Видение треснуло, как стекло, и разлетелось осколками.
Мы стояли в зале. Все четверо. Бледные, словно из нас выкачали жизнь. Настя — со следами слёз. Руки Киря дрожали. Ольга сжимала зубы так, что сводило скулы. А в моих ушах всё ещё звучал шёпот: «Убийца».
Тишина, что наступила после, была хуже любого гула. Она стала вязкой, тяжёлой, будто сам воздух пропитался нашими страхами и теперь давил на плечи, грудь, веки. Зал вернулся к прежнему виду: холодные, отполированные стены, слабый больной свет сверху. Но иллюзия исчезла лишь снаружи. Внутри она осталась — осадком, тенью. Казалось, нас четверо… и ещё четверо призраков, прилипших к каждому. Дышать было трудно. Каждый вдох напоминал втягивание не воздуха, а густого, отравленного дыма.
Я посмотрел на своих.
Киря молчал, отвернувшись, плечи мелко дрожали. Он грыз губу до крови, в глазах всё ещё плясало пламя.
Ольга застыла, как статуя. Лицо — каменная маска, но кулаки так сжаты, что костяшки побелели. Вся её воля была направлена внутрь, чтобы не сорваться.
Настя держала край плаща, словно пыталась ухватиться за реальность. Щёки блестели от слёз, глаза — огромные, потерянные.
Они были рядом. Но каждый оставался там, в своём кошмаре.
Лабиринт играет с нами, — холодная мысль пронеслась в голове. Он знает нас лучше, чем мы сами. Он вытаскивает наружу то, чего мы боимся даже думать.
Против огра можно поднять дубину. Против ловушки — щит. А как поднять щит против собственного сердца? Как ударить по мысли, по боли, которая сидит глубже любой раны?
Киря открыл рот — наверное, чтобы пошутить. Но слова не вышли. Он сглотнул и отвернулся.
Ольга взглянула на него — и впервые в её глазах не было ни колкости, ни привычного упрёка. Только молчаливое понимание.
Настя тихо всхлипнула и тут же прикрыла рот ладонью, будто стыдилась этой слабости.
Я понял: здесь оставаться нельзя. Эта комната дышала нашим страхом, как ядовитым паром.
— Пошли, — сказал я. Голос прозвучал глухо, будто ударился о гладкие стены и вернулся чужим эхом. — Здесь мы больше не задерживаемся.
Я не ждал ответа. Развернулся и пошёл к выходу — тёмному, узкому проёму в стене. Шаги отдавались в тишине гулко, как удары молота. Спустя паузу зашуршали и их шаги. Медленные. Тяжёлые. Никто не сказал ни слова.
Коридор после простора зала показался тесным, давящим. Но в то же время — привычным. Камни, темнота, сырость. Без зеркал. Без отражений.
Этот разлом не экзамен, — думал я, идя первым. — Он зеркало. Он будет лезть в нас снова и снова, пока кто-то не сломается. И впереди может ждать нечто хуже и огров, и иллюзий.
Я слышал только своё сердце. Гулкое, тяжёлое. Оно заглушало всё: шаги, дыхание, шорох одежды.
Мы шли по пустому коридору. Но для меня весь мир сузился до одного звука — стука моего сердца. И он гремел громче любой битвы.
Коридор тянулся вперёд — бесконечный, равнодушный. Эхо наших шагов терялось в темноте, будто сама тьма его глотала. Гул сердца в ушах постепенно стих, оставив лишь тягучую, гнетущую тишину. Напряжение росло с каждым шагом, висело в воздухе густой, липкой смолой. Казалось, ещё миг — и что-то треснет.
И оно треснуло.
Ольга резко остановилась. Дыхание, обычно ровное, сбилось, стало прерывистым, шумным.
— Мы не выберемся, — её голос прозвучал слишком громко, надломленно. В нём впервые слышалась не сила, а голая, обжигающая слабость. — Это место нас сожрёт. Дальше только смерть. Он… он был прав.
Её плечи осели, руки безвольно повисли.
— Мой отец. Он был прав. Я не способна. Я только тяну вас вниз. Моя защита… ничто.
И прежде чем кто-то успел остановить, она ударила кулаком в каменную стену. Раздался глухой треск. Когда она отняла руку, на серой поверхности остался влажный алый след.
